Эдуард Сероусов – Морфопанк: Язык бездны (страница 16)
– Тогда он подождёт, пока закончатся шаблоны. И возьмёт данные у того, кто выживет.
Алисия вернулась к столу. Взяла накопитель, повертела в руках, положила обратно.
– Мне нужно спросить тебя о том, чего я не могу спросить на заседании совета, – сказала она.
– Спрашивай.
– Ты думаешь, что контакт возможен. Прямой контакт с Глубинной Сетью.
– Юн думает, что возможен. Я думаю, что он уже начался.
– Если он произойдёт – что это даёт Тидуотеру?
Рин подумала. По-настоящему подумала – Алисия видела, что это не пауза вежливости, а реальный вопрос, на который у неё ещё не было готового ответа.
– Независимость, – сказала она наконец. – Если Сеть содержит паттерны, которые превосходят корпоративные шаблоны, и если мы сможем получить к ним доступ напрямую – нам больше не нужна «Сома Дайнемикс». Никогда.
– Это если. – Алисия смотрела на неё. – А цена?
Рин не ответила сразу. Потом:
– Я не знаю ещё. Юн говорит, что каждый «разговор» с Сетью – это физическое изменение. Каждое «слово» – морфинг. – Пауза. – Есть порог, за которым обратной дороги нет.
– Ты знаешь, где он?
– Нет.
Алисия кивнула. Встала.
– Иди работай, – сказала она. – И скажи Юн, чтобы проверила этот накопитель сегодня вечером. Приоритет.
Рин взяла накопитель и вышла.
Кабинет Алисии был в дальней части административного блока, за двумя шлюзами и поворотом – место, которое она выбрала намеренно: достаточно далеко от центральных коридоров, чтобы там было тихо, достаточно близко к основным переходам, чтобы можно было добраться в любую точку станции за четыре минуты.
Она вернулась туда в шестнадцать тридцать и провела следующий час с материалами заседания – перечитывала, сопоставляла, выделяла расхождения между тем, что говорили члены совета публично, и тем, что она знала о их частных позициях. Это была часть работы, которую никто, кроме неё, не делал и которую нельзя было делегировать: читать людей.
Форс беспокоил её.
Не потому что он сказал что-то неправильное – он сказал разумные вещи в разумные моменты. И именно это беспокоило. Форс был прагматиком, тяготевшим к тому, что работало, – это был его принцип принятия решений. Сейчас он держался необычно нейтрально для человека, который обычно занимал позицию, как только видел, что «работает».
Она открыла файл – рутинный журнал доступа к административным зонам, который автоматически вёлся системой безопасности. Не секретный, просто не всем нужный. Алисия просматривала его раз в несколько дней – не целенаправленно, просто как часть фоновой картины станции.
Вчера вечером. Двадцать два тридцать.
Форс прошёл через переходной шлюз в секцию, где располагался гостевой отсек для корпоративной делегации.
Время выхода – двадцать три пятнадцать.
Сорок пять минут.
Алисия закрыла файл. Положила планшет на стол. Посмотрела на стену напротив – живую, пульсирующую в привычном ритме. Шесть вдохов в минуту.
Сорок пять минут у Хольта.
Могло быть что угодно. Личный разговор. Прояснение технических деталей. Форс был инженером, технические детали были его компетенцией. Ничего из этого не было нарушением.
Могло быть что угодно.
Алисия взяла планшет снова и начала составлять повестку завтрашнего заседания.
Она не стала добавлять этот факт в повестку.
Ещё не время.
Глава 7. Морфологическая память
Юн не спала.
Рин увидела это сразу, как только вошла в лабораторию: три голографических проекции развёрнуты в полный объём, на боковом столе – четыре пустые кружки из-под чего-то горячего, одна из которых ещё не успела покрыться конденсатом снаружи. Значит, последний раз Юн вставала меньше получаса назад. На самой Юн – признаки многочасовой работы, которые она не скрывала, потому что, судя по всему, не замечала: лёгкая размытость движений, тот особый способ смотреть в экран, при котором человек видит данные, а не видит вокруг данных.
– Ты здесь с ночи, – сказала Рин.
– С двух. – Юн не обернулась. – Смотри сюда.
Это было не приглашение. Это было требование человека, который нашёл что-то важное и не собирался тратить время на предисловия.
Рин подошла.
Центральная проекция показывала то, что вчера было хаосом – трёхмерную структуру сигнала, вращавшуюся в медленном ритме. Но теперь она была другой. Юн что-то сделала с данными за ночь: структура стала читаемой. Не понятной – Рин не умела интерпретировать то, что видела, – но читаемой в том смысле, что у неё теперь была организация. Слои. Уровни. Различимые единицы.
– Лексикон, – сказала Юн.
– Расскажи.
Юн наконец повернулась. Под очками – глаза человека, который не спал шесть часов, но думал всё это время продуктивно, что было, по опыту Рин, значительно менее разрушительно для когниции, чем шесть часов тревожного бдения без результата.
– Я взяла все паттерны из сигнала за последние тридцать дней. – Юн встала и подошла к проекции, начала выделять слои движениями пальцев. – Отфильтровала шум, убрала повторения, нашла базовые единицы. Их двадцать семь.
– Двадцать семь?
– Двадцать семь различимых базовых паттернов, которые повторяются в сигнале с разной частотой и в разных комбинациях. Вот они.
Боковой экран сменился: двадцать семь изображений в сетке, каждое – небольшая трёхмерная структура, вращающаяся независимо. Рин смотрела на них. Они были разными – некоторые простые, почти симметричные, другие сложные, ветвящиеся, с внутренними слоями, которые не угадывались с первого взгляда. Но все они имели что-то общее: качество, которое она не могла сформулировать словами, но чувствовала как морфолог – они были функциональными. Не декоративными. Не случайными. За каждой структурой стояло решение какой-то задачи.
– Это морфогенетические паттерны, – сказала она.
– Да. – Юн указала на один из них – простой, угловатый, с резкими переходами. – Вот этот я сравнила с нашим каталогом шаблонов. Он соответствует структуре, которую мы используем для укрепления периметровой ткани при перепадах давления. Один к одному – нет. Но принцип – тот же. Как если бы наш шаблон был упрощённой версией этого.
– А вот этот? – Рин указала на другой – сложный, с ветвлениями четвёртого порядка.
– Аналога в нашем каталоге нет. – Юн помолчала. – У меня пока нет аналогов для восемнадцати из двадцати семи. Но структурная логика – та же, что у наших шаблонов. Просто намного более высокого порядка.
Рин смотрела на проекцию молча.
Двадцать семь базовых паттернов. Девять из них – узнаваемые. Восемнадцать – неизвестные, но работающие по тем же принципам, что вся морфоинженерия. Принципы, которые человечество разрабатывало полтора века, отталкиваясь от фундаментальной биологии клеточной сигнализации.
– Сколько лет существует эта система? – спросила Рин.
– Этот сигнал в его нынешней форме – три месяца. Но то, что он передаёт… – Юн сняла очки, потёрла переносицу. – Рин, биоэлектрические принципы, на которых построены эти паттерны, не изменились за последние три месяца. Они работали так же миллион лет назад. Эти паттерны могут быть старше нашей морфоинженерии на несколько порядков.
– И мы изобрели упрощённые версии некоторых из них независимо.
– Потому что это оптимальные решения для живой ткани. Эволюция и инженерия иногда приходят к одному ответу. – Юн надела очки. – Знаешь, что интересно в конвергентной эволюции? Совершенно разные организмы – дельфины и ихтиозавры, летучие мыши и птицы – независимо разрабатывают одинаковые решения для одинаковых задач. Потому что физика одна. Биоэлектрика – тоже одна.
– Ты хочешь сказать, что мы и Глубинная Сеть – конвергентная эволюция.
– Я хочу сказать, что мы говорим на разных диалектах одного языка. И наш диалект – очень простой.
Рин подошла к боковому столу. Взяла одну из кружек – пустую, ещё тёплую – и снова поставила. Ей нужно было что-то сделать руками, пока она думала.
– Мне нужно попробовать прочитать один из паттернов, – сказала она.
– Рин…
– Не весь сигнал. Один. Из тех девяти, у которых есть аналог в нашем каталоге. Я уже знаю этот паттерн – я работала с его человеческой версией тысячи раз. Если я попробую принять глубинную версию через БЭИ – это будет знакомый принцип, незнакомая сложность. Я буду знать, с чем работаю.