Эдуард Сероусов – Мнемон (страница 6)

– После этого программу закрыли, – сказал Варгас. – Не из-за бюджета. Из-за того, что объект калечит каждого, кто к нему приближается. Фрагменты поместили в экранированные хранилища на трёх континентах. Персонал перевели на «специальные проекты» – фактически, под пожизненное наблюдение. Создали организацию для координации – первоначально внутри NASA, потом – автономную, транснациональную. Мы называем их «Хранители».

– «Мы»?

Варгас помедлил. Потом кивнул.

– «Анамнез». Так мы себя называем. Шесть человек, считая меня. Разные профессии, разные страны, одна цель: раскрытие информации, которую «Хранители» скрывают пятьдесят три года. Я не идеалист, доктор Чен, – он произнёс это с той же отрепетированной гладкостью, но что-то дрогнуло в голосе, тонкая трещина. – Пятьдесят три года назад двенадцать человек узнали нечто, и мир решили не ставить в известность. Я не спрашиваю, было ли это оправдано тогда. Я спрашиваю: оправдано ли это сейчас, когда у нас есть инструменты, которых не было в семьдесят втором?

– Какие инструменты?

– Вы, – сказал Варгас. – Ваш препринт. Ваше понимание нейромеханизма. Пятьдесят три года назад никто не знал, как работает объект. Теперь – вы описали паттерн. Вы можете его расшифровать. Вы – первый человек, способный прочитать то, что он передаёт.

Рита не ответила сразу. Она смотрела на документы, разложенные на столе, – бумажные, шершавые, пахнущие прошлым, – и думала не о том, что услышала, а о том, чего не слышала. Что именно объект передаёт. Варгас описывал контейнер, но не содержимое. Описывал следствия – амнезию, нейрошок, смерть, – но не причину. Или не знал, или не хотел говорить.

– Что он передаёт? – спросила она.

Варгас покачал головой.

– Мы не знаем. «Хранители» – знают, хотя бы частично. У них – шестьдесят три года данных. Но эти данные – в хранилищах, за экранами, под грифом. Мы знаем, что объект транслирует модулированный сигнал. Что сигнал содержит структурированную информацию. Что при контакте – прямом, без экранирования – мозг человека «принимает» эту информацию, но ценой разрушения эпизодической памяти. Что именно он транслирует – для этого нужен кто-то, кто может прочитать нейрокод.

Пауза. За стеной телевизор замолчал. Где-то хлопнула дверь – другой номер, другая жизнь. Рита услышала собственное дыхание – ровное, контролируемое, дыхание хирурга перед первым разрезом.

– Вы хотите, чтобы я расшифровала паттерн, – сказала она.

– Я хочу, чтобы вы увидели все данные. Не мои обрывки – все. И для этого нужно либо получить доступ к хранилищам «Хранителей», либо…

– Либо?

Варгас посмотрел на третью коробку. Не открыл. Положил на неё ладонь, как на голову ребёнка.

– Либо добраться до источника. Объект на Луне. Мнемон – так «Хранители» называют его в переписке. Мнемон, от греческого «помнящий». Ирония, если учесть, что он делает с памятью.

Мнемон. Рита повторила слово про себя. Оно звучало неправильно – слишком мифологически для чего-то, что работало по принципам электромагнетизма. Но имена не обязаны быть точными. Имена – для людей, а люди дают имена тому, что боятся.

– У меня есть человек на Луне, – сказал Варгас. – На базе «Шеклтон». Он знает, где находится Мнемон. И он хочет с вами поговорить.

Варгас достал из кармана куртки устройство, которое Рита не сразу опознала: спутниковый коммуникатор старой модели, не привязанный к сотовым сетям, работающий через орбитальную группировку Iridium. Шифрованный канал, объяснил Варгас, ретрансляция через три узла, задержка – около четырёх секунд сверх физической.

– Физическая задержка Земля – Луна – одна и три десятых секунды, – сказал он. – Плюс шифрование. Разговор будет… с паузами.

Он набрал номер. Последовательность длинных гудков – тонких, электронных, ни на что не похожих. Потом – щелчок соединения. И голос.

– Варгас?

Мужской голос. Глубокий, с лёгким акцентом, который Рита не могла точно определить – что-то западноафриканское, смягчённое годами жизни в англоязычной среде. Качество связи – как из-под воды: слова различимы, но текстура голоса стёрта. И пауза. Та самая пауза – не техническая, не человеческая. Физическая. Один и три десятых секунды, в течение которых сигнал летит от Земли к Луне со скоростью света.

– С вами – доктор Чен, – сказал Варгас.

Пауза. Одна и три десятых секунды. Рита считала непроизвольно – профессиональная привычка, секундомер в голове, который включался автоматически при любом ритмическом процессе.

– Доктор Чен. Дэвид Огун. Майор, если это важно. Не важно. Слушайте, у нас мало времени на этом канале – Варгас объяснит, – так что я буду быстро.

Пауза. Рита поймала себя на том, что задерживает дыхание в эту секунду с четвертью. Космос – не абстракция. Космос – это пустота, через которую летит сигнал, и ты ждёшь, и в этом ожидании – расстояние, которое нельзя сократить.

– Я слушаю, – сказала она.

Одна и три десятых.

– Мой отец – капитан Аделе Огун. «Аполлон-19». Вы читаете его медкарту прямо сейчас, если Варгас показал то, что обещал.

Рита посмотрела на бумажный лист на столе. «Капитан Аделе Огун, ВВС Нигерии (прикомандирован)». Субъект демонстрирует прогрессирующее снижение ретенции краткосрочной памяти.

– Читаю.

Одна и три десятых.

– Тогда вот что не написано в карте. Последний год жизни – он не узнавал маму. Не узнавал меня. Не узнавал дом, в котором прожил тридцать лет. Но каждый день – каждый день, доктор Чен, – он брал карандаш и рисовал одно и то же. Один рисунок, снова и снова. Круг. И линии, исходящие из центра. Как солнце, если бы солнце рисовал человек, который забыл, что такое солнце.

Рита слушала. Голос Огуна был ровным, но не холодным – контролируемым. Человек, который говорил об этом не в первый раз, но и не в сотый. Достаточно часто, чтобы слова не застревали. Недостаточно – чтобы не болеть.

– Мама сохранила рисунки. Коробка из-под обуви, штук двести. Все одинаковые. Круг с линиями. Я забрал их после похорон, вместе с бортовым журналом, который мне передали при разборе наследства. Журнал – личный, не казённый. Блокнот. Отец вёл его во время полёта. Последние страницы – после возвращения – нечитаемы, почерк деградировал. Но рисунок – тот же. Круг с линиями.

Одна и три десятых.

– Я могу прислать фотографию рисунка, – сказал Огун. – Но я думаю, вы уже знаете, что на нём. Правда, доктор?

Рита знала.

Круг с линиями, исходящими из центра. Не солнце. Не цветок. Не абстрактный узор, который рисует ум, потерявший опору. Рита знала, потому что видела эту схему каждый день – в учебниках, в программах ТМС-стимуляции, в конфигурациях катушек.

Радиальная нейростимуляция. Схема воздействия электромагнитного поля на мозг, если источник – точечный и поле расходится сферически. Круг – зона максимального воздействия. Линии – силовые линии поля, вдоль которых распространяется индуцированный ток. Любой нейрохирург, работающий с ТМС, рисовал эту схему десятки раз. Рита – сотни.

Аделе Огун – пилот, не нейрохирург. Он не мог знать этой схемы. Он рисовал не то, что знал. Он рисовал то, что чувствовал. Его мозг – разрушенный, потерявший адреса к собственным воспоминаниям – сохранил один образ: паттерн воздействия, которому подвергся на Луне пятьдесят лет назад. И этот образ проступал сквозь руины памяти, как каменный фундамент сквозь пепел.

– Это не солнце, – сказала Рита.

Одна и три десятых.

– Я знаю, – ответил Огун. Тихо. – Я нейрохирург? Нет. Но пилот. Я читаю диаграммы. Я показал рисунок отца трём специалистам по электромагнитным полям. Двое сказали – «абстракция». Третий побледнел и спросил, откуда у моего отца схема фокусированного ТМС-излучателя.

Пауза. Не та, космическая – другая. Человеческая. Огун молчал, и Рита слышала в его молчании то, что голос не передавал: решение, принятое давно и подтверждаемое каждый день.

– Доктор Чен, я пилот лунного транспорта. Компания «Селен Логистикс», грузовые рейсы. Я летаю здесь три года. Я знаю каждый кратер от Шеклтона до экватора, каждый камень, каждый перепад высот. Я здесь не ради карьеры. Я здесь ради отца.

Одна и три десятых.

– Я знаю, где он. Мнемон. Я его видел.

Рита выпрямилась. Стул скрипнул. Варгас, сидевший на кровати, подался вперёд.

– Видели? – повторила Рита.

Одна и три десятых.

– Координаты – в бортовом журнале отца. Последняя читаемая запись, за неделю до того, как почерк разрушился окончательно. Я думал – это бред. Числа без контекста, без пояснений. Но я пилот. Я знаю координатную систему Луны. И я знаю, что эти числа – точка на обратной стороне, в кратере, у которого нет названия, потому что никто не заявлял его для каталога. Место, которого официально не существует.

Пауза.

– Полгода назад я летел мимо – грузовой рейс, доставка на китайскую станцию. Отклонился на двенадцать километров от маршрута. Потерял связь на сорок секунд – радио заглушило. Магнитометр показал всплеск, который я не мог объяснить никакой геологией.

Пауза.

– Я вернулся с головной болью и привкусом железа во рту.

В номере мотеля было тихо. Лампа гудела – или Рите казалось. За окном, за шторами, проехала машина по I-10, и звук мотора растянулся доплеровским эхом и пропал.

– Координаты в бортовом журнале отца, – сказал Огун, и голос его стал чуть другим – не мягче, а точнее, как будто следующие слова были выверены заранее. – Я думал – это бред больного. Обрывки сломанного мозга. Теперь, после вашего препринта, после того, что Варгас мне показал, – теперь я думаю, что это маршрут. Отец не бредил. Он пытался вспомнить дорогу.