Эдуард Сероусов – Мицелий Судного дня (страница 6)
– А ненаучные?
Зои подумала о запахе. О том, что она сделала шаг вперёд, пока все остальные делали назад. О модуле-γ с его отдельной частотой.
– Они не отказываются от контакта, – сказала она. – Они отказываются от конкретного типа контакта. – Пауза. – Это разные вещи.
Окойе молчала секунду. – Это обнадёживает или нет?
– Не знаю. – Зои убрала блокнот. – Спросите меня через несколько дней.
Вечер третьего дня Зои провела над видеозаписями. Зал был оснащён семнадцатью камерами, и у неё был доступ ко всем углам съёмки одновременно. Она смотрела не на конфигурацию в целом – на модуль-γ. Выделила его цветом в программе анализа (нейроинтерфейс отрисовывал прямо на сетчатке – удобно, но через три часа голова начинала болеть), и начала строить кривую частоты мерцания.
Кривая не была монотонной. Это было первое.
Второе: частота модуля-γ менялась скоррелированно с определёнными моментами – когда Зои говорила, конкретно когда Зои говорила, не когда говорили другие. Зои проверила это дважды: взяла временные метки всех реплик всех участников сессии и наложила на кривую. Корреляция с её репликами – выраженная. С остальными – нет.
Это был ответ. Или не ответ – возможно, артефакт наблюдения, возможно, случайность, возможно, она видела паттерн там, где его не было, потому что мозг человека создан видеть паттерны даже в шуме. Зои записала корреляцию, записала обе интерпретации, записала вероятность ошибки первого рода как «высокая» и отложила.
Нейроинтерфейс показал входящий звонок. Лиам.
– Ты смотрела запись? – спросил он вместо приветствия.
– Я была там лично.
– Я знаю. Но ты смотрела запись потом? Снаружи видно по-другому.
– Ещё не смотрела снаружи.
– Посмотри, – сказал Лиам. – Там есть момент, где ты сделала шаг вперёд, а все остальные – назад. Это было… – он замолчал, подбирая слово. Потом: – Ну. Это было правильно. Это ты.
Зои не нашлась с ответом.
– Мам, – сказал Лиам, – они сказали «цивилизация, которой нужно объяснять этику, не прошла тест». Это значит – нам нужно самим понять. Без объяснений. Да?
– Да. Примерно так.
– Как на экзамене, когда нельзя пользоваться шпаргалкой.
– Хороший способ описать это.
– Только у нас всего сто дней.
– Девяносто семь, – поправила Зои.
Лиам кивнул. – Ты справишься?
Зои посмотрела на экран с кривой частоты модуля-γ – семнадцать камер, семнадцать углов, одна отдельная частота, которую она пока не могла интерпретировать.
– Не знаю, – сказала она. – Но буду наблюдать.
Лиам улыбнулся – широко, по-детски, ещё по-детски, хотя это уже уходило, медленно, как уходит всё такого рода. – Это правильно, – сказал он. – Ты всегда наблюдаешь.
Глава 3. Паттерны
На четвёртый день Зои переехала из гостиницы в рабочие помещения Дворца Наций.
Это было практично: меньше дороги между ней и данными. Комната, которую выделил Секретариат, была примерно вдвое больше гостиничного номера и примерно вдесятеро менее уютной – рабочий стол, три монитора, складная кровать за перегородкой, которую кто-то поставил, очевидно, признав, что спать иногда необходимо даже в чрезвычайных обстоятельствах. Из окна была видна часть двора и угол фрески с аллегорией Мира – женщина в белом с лавровой ветвью, смотрящая куда-то в сторону от всего происходящего.
Зои поняла, что завидует фреске.
Семнадцать камер давали ей семнадцать углов обзора за каждую из трёх сессий, прошедших с момента первого контакта. Каждая сессия – два с половиной, три часа: Зои входила в зал, наблюдала, иногда задавала вопросы, фиксировала ответ или его отсутствие, выходила. Конфигурация-Прим оставалась в зале круглосуточно – охрана подтверждала через камеры наружного наблюдения. Ел ли Прим, Зои внесла в список неприоритетных вопросов, потому что у неё не было инструментов для ответа, а список приоритетных разбухал быстрее, чем она успевала его разбирать.
Первая рабочая задача: построить модель реконфигурации.
Звучало проще, чем было. Реконфигурация – изменение взаимного расположения и состояния модулей – происходила непрерывно. Непрерывность была принципиально отличной от, например, сердечного ритма или волнового колебания, которые тоже непрерывны, но имеют хотя бы периодичность. У Прима периодичности в обычном смысле не было: каждый паттерн перетекал в следующий через серию промежуточных состояний, и Зои не могла с уверенностью сказать, где заканчивался один «смысловой блок» и начинался другой. Если они вообще существовали – смысловые блоки.
Она выстроила матрицу. Ось X – время с точностью до десятой доли секунды, ось Y – скорость изменения конфигурации как производная от средней скорости перемещения модулей. Получила график – шумный, как все первые графики с биологическими данными, – и начала искать в нём структуру.
Первая значимая корреляция нашлась на второй день работы, около полуночи, когда Зои уже начинала бороться с желанием сказать себе, что на сегодня достаточно.
Она наложила временны́е метки своих высказываний на кривую скорости. И увидела: в моменты, когда она говорила коротко и однозначно, скорость реконфигурации снижалась. Когда говорила сложно – с вложенными конструкциями, с оговорками, с несколькими уровнями смысла – скорость возрастала.
Зои откинулась на спинку кресла. Потолок в рабочей комнате был белым и таким же неинтересным, как в гостинице.
Скорость реконфигурации – не ответ. Скорость реконфигурации – метрика внимания. Прим не отвечал на её вопросы. Но он реагировал на их сложность. Обрабатывал. Включался плотнее, когда задача была сложнее.
Это не означало ничего определённого. Но это означало что-то.
Зои написала в блокноте:
В три ночи она легла на складную кровать, не раздеваясь.
Марта Лунд прибыла на пятый день – через четыре часа после того, как Зои отправила запрос в Секретариат. По скорости прибытия Зои поняла: Марту уже готовили, просто ждали запроса. Нейроинтерфейсная технология в 2089 году была достаточно зрелой, чтобы её применяла половина взрослого населения планеты; но медицинская инженерия нейроинтерфейсов – то, чем занималась Марта, – оставалась узкой специализацией. Марта была одной из восьми людей в мире, умеющих перекалибровать стандартный интерфейс под нестандартные задачи. Нестандартнее некуда.
Зои увидела её в коридоре – высокую, с волосами, собранными в пучок с той небрежной точностью, которая возникает после многолетней привычки, и с чемоданчиком оборудования, который она несла так, как несут нечто, за что лично несут ответственность. Позже Зои поймёт, что это буквально так: Марта перевозила часть оборудования в ручной клади и не сдавала в багаж, потому что однажды потеряла прецизионный калибровочный модуль в аэропорту Хельсинки и с тех пор не доверяла системе.
– Доктор Аман, – сказала Марта. Не вопрос, не приветствие – идентификация.
– Марта. Спасибо, что…
– Позвольте сразу к делу. – Она уже открывала чемоданчик на рабочем столе Зои, не спрашивая разрешения переставить бумаги. – Мне нужны ваши актуальные нейропараметры и полная история интерфейсного использования за последние два года. Прежде чем я что-то буду калибровать.
Зои передала данные. Марта читала молча – с тем типом чтения, при котором глаза не просто пробегают, а действительно сканируют, задерживаясь в нескольких местах.
– У вас базовая модель 2086 года, – сказала она наконец.
– Старовата немного.
– Значительно. Но работает в пределах нормы. Это меня устраивает: нестандартное оборудование добавляет неизвестных переменных. Мне нужно настроить сенсорный порог и модифицировать протокол заземления. – Она подняла взгляд. – Зои. Прежде чем я начну. Я обязана сообщить вам следующее, и я прошу воспринимать это не как формальность.
– Слушаю.
Марта отложила планшет. – Мы подключаем человеческий мозг к биологической сети, созданной и модифицированной цивилизацией, чьи намерения и принципы работы нам неизвестны. Я не могу предсказать, что сеть сделает с вашими нейронами. Мы знаем из ваших собственных данных, что мицелий производит электрохимические сигналы. Мы знаем, что нейроинтерфейс может трансдьюсировать их в нечто, обрабатываемое корой. Что именно произойдёт при этом трансдьюсировании – мы не знаем. – Пауза. – Я могу гарантировать, что протокол безопасен в течение первых десяти минут: у меня есть автоматическое отключение и мониторинг трёх критических параметров. После десяти минут – я ничего не гарантирую. После первого подключения вероятны необратимые изменения в соматосенсорной коре.
– Необратимые – это…
– Это значит, что то, что вы воспримете, может остаться с вами. Не как воспоминание – как изменение нейронной архитектуры. Порог нейропластичности у взрослого человека низкий, но он существует. Я не знаю, какой именно эффект закрепится. Я не знаю, будет ли это мешать вашей обычной работе. – Марта смотрела на неё с тем спокойствием, которое является не отсутствием беспокойства, а профессиональной формой честности. – Вы понимаете, что я вам сообщила?
– Понимаю, – сказала Зои. – Когда вы будете готовы?
Марта помолчала секунду. Потом: – Через два дня. Мне нужно время на калибровку.