Эдуард Сероусов – Мицелий Судного дня (страница 4)
Эмисан Окойе стояла во главе стола.
Зои видела её раньше – в записях выступлений, в интервью, один раз мельком на конференции в Найроби семь лет назад. Живая Окойе была чуть ниже, чем Зои ожидала, и чуть старше – ей было сорок восемь, но морщины у глаз говорили о человеке, который спит примерно на два часа меньше, чем ему нужно, последние несколько лет. Голос у неё был тот же, что по телефону: точный, без лишних интонаций, дипломатически обработанный до нейтральности, которая сама по себе была позицией.
Окойе говорила. Представители реагировали.
Три часа двадцать минут Зои слушала, как двенадцать блоков не могут договориться о формате ответа Коллегии. Не о содержании – о формате. О том, кто имеет право говорить первым. О том, на каком языке должен быть официальный ответ. О том, должен ли ответ вообще быть ответом или это должно называться «декларацией о намерениях». О том, что слово «декларация» несёт определённые юридические импликации, которые нужно обсудить с правовым отделом, а правовой отдел не смотрел на прецеденты межвидового права – потому что таких прецедентов не существовало, – и вообще непонятно, применимы ли здесь существующие нормы международного права, которые написаны исключительно для субъектов человеческой природы.
К концу второго часа Зои написала в блокноте:
Окойе посмотрела на неё – коротко, через стол, в момент паузы между двумя очередными возражениями – и Зои поняла: она здесь не как участник брифинга. Она здесь как человек, которому уже вынесли решение, и брифинг – это форма вежливости.
Заседание закрылось в 19:22. Окойе попросила Зои остаться.
– Вы слушали, – сказала Окойе, когда зал опустел. Не вопрос.
– Я слушала, – подтвердила Зои.
– И что вы думаете?
Зои думала о том, что три часа двадцать минут – это ровно время, которое занимает дорога с Маркизских островов до Папеэте плюс пересадка, если считать правильно. И что за это время она могла дописать разделы четыре и пять синтаксической модели Нуар-17. Вслух она этого не сказала. Вместо этого:
– Я думаю, что вопрос о формате ответа предполагает, что мы понимаем природу того, кто нас спрашивает. Мы не понимаем. Соответственно, любой формат – произвольный. И обсуждение произвольного выбора в течение трёх часов – это рационализация неопределённости, а не её решение.
Окойе смотрела на неё без выражения. Потом:
– Вы правы. И это ровно то, что я говорила восемь часов назад, до того, как началось заседание.
Пауза.
– Мне нужен человек, который будет говорить с ними, – сказала Окойе. – Не от имени одного блока. Не по согласованному тексту, который пройдёт через двадцать восемь инстанций. Человек, который умеет слышать нечеловеческое.
– Мои дельфины – не то же самое, что…
– Доктор Аман, – в голосе Окойе появилась та же текстура, что и по телефону, – мы это уже обсуждали. У нас нет ничего другого. Список из одного человека по-прежнему список из одного человека.
Зои посмотрела на флаги вдоль стены. Двенадцать. Потом на окно – за ним садилось женевское солнце, усталое и зимнее. Потом на блокнот в своих руках.
– Я понимаю, – сказала она наконец, – что вы не спрашиваете. Вы сообщаете.
– Я прошу, – поправила Окойе. – Это важно для меня. Я прошу. Вы можете отказать.
Зои подумала: нет, не могу. Не потому что давление обстоятельств, а потому что я уже решила в самолёте – просто не формулировала. – Когда? – спросила она.
– Завтра. Утром.
– Что я должна сказать?
Окойе сделала паузу – единственную за весь разговор, которая не была риторической. Короткую, настоящую.
– Этого не знает никто, – сказала она.
Гостиница была в пяти минутах от штаб-квартиры – практически. Зои шла пешком, потому что после трёх часов двадцати минут в конференц-зале и ещё сорока минут разговора с Окойе у неё было острое желание не сидеть ни в чём, что движется без её участия. Февральская Женева встретила её влажным ветром с Лемана и запахом – сложным, городским, наслоённым: выхлопы электробусов, чья-то еда из ресторана на углу, озонный привкус после вчерашнего дождя.
Зои шла и думала о том, что она не знает, что скажет завтра. Это не беспокоило её так, как должно было беспокоить. С дельфинами она тоже не знала заранее, что скажет – точнее, с дельфинами она ничего не говорила в обычном смысле, потому что первые полтора года работа заключалась в том, чтобы слушать. Слушать, записывать, строить модели. Говорить начинают потом, когда понимают хоть что-нибудь о структуре коммуникации.
Может быть, и здесь так же.
Может быть, нет.
В номере пахло гостиничным – нейтрально, без индивидуальности. Зои бросила рюкзак, открыла ноутбук, закрыла, решила, что устала смотреть на экран, и легла на кровать в одежде. Потолок в номере был белым и совершенно неинтересным.
Нейроинтерфейс вибрировал: сообщения от Хамида (три), от Питы (два), от кого-то из лаборатории в Киото, который, судя по времени, написал в три ночи по местному. Зои пролистала без чтения. Потом увидела сообщение от Даниэля:
Зои написала:
Экран загорелся через сорок секунд – именно столько потребовалось четырнадцатилетнему мальчику в Найроби, чтобы переключиться с того, чем он занимался, и набрать видеозвонок. Лицо Лиама появилось – немного смазанное, потому что он держал планшет не совсем ровно, – и он уже открывал рот прежде чем успел убедиться, что соединение установилось.
– Мам. Ты теперь по телевизору. Ты это знала?
– Подозревала, – сказала Зои.
– Они показали твою фотографию из публикации про дельфинов, ту, где ты в воде с микрофоном, помнишь? Ты там такая… ну, в общем. – Он не закончил, но жест сказал остальное: скептически-восхищённое выражение подростка, которого смущает собственный восторг.
– Помню фотографию.
– Папа говорит, что это самое большое событие в истории человечества. – Пауза. – Я говорю, что он преувеличивает. Потом думаю – нет, наверное, не преувеличивает. Это странно. Осознавать, что самое большое событие в истории человечества – вот оно, прямо сейчас.
– Как ты?
Лиам пожал плечами – быстро, по-подростковому, как будто вопрос застал его врасплох своей прямотой. – Нормально. Не страшно. Ну, немного страшно. Но в основном – интересно. Все в школе обсуждают, всё время. Маниш думает, что они хотят нашу воду. Я говорю ему, что в космосе воды достаточно, зачем им наша. Он говорит – значит, энергию. Я говорю – у них явно есть энергия, они же долетели. Тогда он говорит…
– Лиам.
– Да.
– Как ты на самом деле?
Короткое молчание. Лиам смотрел куда-то чуть в сторону от камеры – привычка, которую Зои знала с детства: когда он думал, он смотрел вправо.
– Я думаю, – сказал он медленнее, – что если они наблюдали двести лет – значит, они видели всё. Всё плохое. Всё хорошее. Всё сразу. – Пауза. – И они всё равно прилетели. Не улетели. Значит… не знаю. Значит, им важно. Им важно, что мы делаем. Это немного успокаивает. Или нет, это не то слово…
– Успокаивает – хорошее слово.
– Мам. Ты правда будешь с ними говорить?
– Завтра попробую.
– Что ты скажешь?
– Пока не знаю.
Лиам кивнул с видом человека, которого этот ответ устраивает больше, чем устраивал бы другой. – Хорошо. Лучше честно, чем что-то придуманное. – Он помолчал, потом: – Мам. Удачи. Только настоящей.
– Настоящей – это как?
– Ну, не той, которую говорят просто так. Той, которая – ну, ты понимаешь.
– Понимаю, – сказала Зои.
Звонок прервался. Зои лежала в темноте гостиничного номера, смотрела в белый потолок и думала о том, что её сын в четырнадцать лет говорит «лучше честно, чем что-то придуманное» с такой лёгкостью, которой у неё в сорок семь ещё нет.
Потом думала о формате.
Потом перестала думать совсем и заснула в одежде, со светом в ванной.
На следующее утро было серое, озёрное, женевски безликое. Зои проснулась в шесть без будильника – ещё одна аспирантская привычка, которая прижилась, – почистила зубы, надела единственный чистый комплект одежды, который взяла, и выпила растворимый кофе из гостиничного апарата. Кофе был ровно таким, каким должен быть растворимый кофе в женевской гостинице: технически кофе, практически – горячая вода с воспоминаниями о кофе.
Потом она прочитала все присланные за ночь материалы.
Их было много. Протокол первого визита: технические детали, параметры безопасности, список допущенных в зал (сорок два человека – делегация ООН, представители блоков, технический персонал), список недопущенных (все журналисты, все военные, все, у кого не было специального пропуска уровня А). Описание произошедшего вчера поздно вечером – пока Зои спала – когда объект начал медленно снижать орбиту, потом, через восемнадцать минут, вернулся на исходную высоту. Анализ этого манёвра: никто ничего не понял. Описание того, что должно было произойти сегодня: «контактёр» (так его называли в документах, избегая слов «посол» или «представитель», потому что эти слова несли слишком конкретные юридические коннотации) должен был появиться в зале Дворца Наций в одиннадцать утра.