Эдуард Сероусов – Метастабильность (страница 5)

За переборкой зашевелились – все четверо. Беккер и Нагаль появились в дверях кабины почти одновременно, но не вошли: поняли по позе Лены, что сейчас не время.

Лена смотрела вперёд.

Восемнадцатая минута. Семнадцатая. Данные гравиметра менялись теперь каждую секунду – не резко, не скачком, а плавно, предсказуемо, как описывала модель её отца. Пространство впереди вело себя не так. Пространство впереди было иным.

– Сто пятьдесят тысяч, – сказал Ниязов.

– Убери скорость на восемь процентов.

– Принято.

Двигатели изменили тягу. Она почувствовала это через кресло – лёгкое, почти неощутимое изменение давления, которое её тело знало лучше, чем приборы. В детстве, когда отец объяснял ей орбитальную механику на пальцах – буквально на пальцах, он строил модели из скрепок и линеек, – она думала, что это всё абстракция. Числа. Потом выросла и поняла, что числа – это то, что происходит с твоим телом в движении, и тело знает числа раньше мозга.

Сейчас тело говорило ей: что-то впереди.

Приборы говорили то же самое, но медленнее.

– Навигационный. – Лена откашлялась. – Дай мне расчёт оптимальной точки пуска. Пятьдесят километров буфера от расчётной границы барьера.

Ниязов работал. Лена краем глаза видела его пальцы на панели – быстро, чётко. Хороший навигатор. Она работала с ним первый раз, но это уже было ясно.

– Расчётная точка пуска – восемьдесят две тысячи километров. Время подхода при текущей траектории – двадцать три минуты.

– Хорошо.

Она включила общий канал:

– Всем по местам. Активный участок через двадцать три минуты. Ниязов держит курс, я на ручном управлении от точки пуска. Пак, как только я дам сигнал – запуск. Торрес, Беккер, Нагаль – за переборку и ремни. Вопросы?

Вопросов не было.

Лена смотрела в пустой экран. Двести восемьдесят тысяч километров впереди – ничего. Только звёзды и жёлтые маркеры на наложенной гравиметрической карте.

Она поймала себя на том, что пытается разглядеть в этой пустоте хоть что-то. Стену. Границу. Что-нибудь видимое, за что можно было бы ухватиться как за реальный объект. Ничего. Только пространство, которое где-то там переставало быть пространством в обычном смысле, и этого нельзя было увидеть.

Её отец два года назад стоял на крыше обсерватории и смотрел на это же небо. Она не знала этого точно – он не рассказывал. Но она знала его достаточно хорошо, чтобы понимать: он вышел на крышу. Он всегда так делал, когда нужно было думать. Ещё когда она была маленькой и они жили в Элизиуме, она видела его через окно – стоит на крыше в куртке, смотрит вверх, иногда часами.

Сейчас она делала то же самое. Только без крыши. Только стекло кабины и несколько сантиметров бронированного корпуса между ней и тем, что она не могла увидеть.

– Восемьдесят семь тысяч, – сказал Ниязов.

– Перехожу на ручное.

Она взяла штурвал.

На расстоянии восемьдесят две тысячи километров от расчётной границы гравиметр показал то, что её отец назвал бы «характерным сигнатурным изломом градиента». Лена назвала бы это иначе: пространство впереди тянуло корабль в сторону. Не сильно. Едва заметно. Но она чувствовала это через штурвал – слабое, настойчивое давление, которое говорило: туда не надо.

Шестнадцать предыдущих экипажей почувствовали то же самое. И развернулись.

– Точка пуска, – сказала она. – Пак.

– Готова.

– Пуск по моей команде. Три. Два. Один. Пуск.

Толчок. Лёгкий – боеголовка была небольшой относительно массы корабля, но реактивный импульс всегда был реактивным импульсом, и она ощутила его через кресло. Потом – тишина. Боеголовка ушла вперёд, невидимая на экране: слишком маленькая, слишком тёмная.

– Телеметрия боеголовки, – сказала Лена.

– Есть, – ответила Пак. – Скорость восемь километров в секунду. Курс стабильный. Время до расчётной точки подрыва – девять минут двадцать секунд.

Девять минут двадцать секунд.

Лена откинулась в кресле, не отпуская штурвал. Ниязов молчал. Где-то за переборкой – тоже тишина. Только гудение двигателей и едва слышный, низкочастотный гул, который шёл, кажется, отовсюду сразу. Системы жизнеобеспечения. Работали в штатном режиме.

Она смотрела на телеметрию боеголовки.

Восемь минут. Семь пятьдесят.

Гравиметр продолжал работать – теперь он отслеживал и «Кассини-IV», и боеголовку. Данные шли параллельными строками. По мере того как боеголовка приближалась к барьеру, её гравиметрические данные менялись – точно по модели её отца. Градиент нарастал.

Лена думала: папа сейчас сидит в Элизиуме и смотрит на эти данные в прямом эфире. Задержка сигнала до Марса – пять часов сорок минут. Он смотрит на то, что было пять часов сорок минут назад.

Он не знает, что происходит прямо сейчас.

Никто не знает, что происходит прямо сейчас, кроме шести человек в «Кассини-IV».

Четыре минуты. Три пятьдесят.

– Готовьтесь к световому эффекту, – сказала Лена в общий канал. – Экраны на полное затемнение через две минуты. Визоры вниз, если есть.

Щёлканье – Ниязов опустил затемняющий козырёк шлема. У Лены шлем был снят: в кабине в режиме ручного управления она его никогда не надевала, мешало периферийное зрение. Она отвела взгляд от экрана, уставившись в потолок кабины.

Три минуты.

– Борт докладывает штатный режим, – сказала она. – Все системы в норме. Экипаж – доклад по готовности.

– Пак – готова.

– Ниязов – готов.

За переборкой:

– Торрес – готов.

– Нагаль – готова. – Голос молодой физик прозвучал чуть выше обычного. Не страх – скорее то, что Лена распознавала как сдерживаемое возбуждение. Нагаль хотела это видеть. Увидеть нечто новое. Лена её понимала.

– Беккер – готов.

– Хорошо. – Лена смотрела в потолок. – Тишина до подрыва.

Последние секунды тянулись неравномерно. Не потому что время замедлялось – просто сознание начинало замечать каждый момент отдельно, как кадры в замедленной съёмке. Гудение систем. Ровное дыхание Ниязова. Лёгкая вибрация корпуса, которую она всегда чувствовала через подошвы ног.

Телеметрия считала обратный отсчёт.

Десять. Девять. Восемь.

Лена закрыла глаза.

Пять. Четыре. Три.

Вспышка пришла через веки – даже с закрытыми глазами, даже с затемнёнными экранами. Белая, абсолютная, на секунду превратившая всё в белый шум. Одновременно – волна давления: не взрывная, не ударная, просто резкое изменение давления на барабанные перепонки, как будто кто-то схватил тебя за голову и быстро сжал.

Потом – тошнота.

Это было неожиданно. Гамма-вспышка через экранирование не должна была давать такой эффект – «Кассини-IV» был защищён хорошо. Но тошнота была реальной, физической, поднималась откуда-то из живота. Лена сглотнула. Почувствовала привкус металла во рту – странный, как кровь, только чище. Как будто откусила монету.

– Борт в норме? – сказала она.

– Все системы… – начал Ниязов и замолчал.

Лена открыла глаза. Экраны возвращались к нормальной яркости, одновременно показывая данные. Всё выглядело штатно: тяга, ориентация, жизнеобеспечение. Телеметрия боеголовки – сигнала нет, она своё сделала. Гравиметр работал, данные шли.

Но Ниязов молчал.

– Ниязов, – сказала Лена резче. – Доклад.

Он повернулся к ней. На его лице было выражение, которое Лена не умела сразу классифицировать – потом поняла, что это выражение человека, который только что услышал то, чего быть не могло.