Эдуард Сероусов – Метастабильность (страница 2)

– Да.

– Ты звонишь в четыре ночи.

– Я работал.

– Ты всегда работаешь. Это не объяснение. – Её голос чуть изменился: – Данные? Что-то интересное нашёл?

Янис посмотрел на модель. Сто двадцать астрономических единиц. Замкнутое многообразие. 94.7%.

– Аномалия в телеметрии зонда, – сказал он. – Скорее всего, ошибка сенсора. Проверяю.

Восемнадцать минут.

– «Скорее всего» – это не «точно». – Она умела слышать его оговорки; это было неудобное качество. – Ладно. Пришли данные, я посмотрю.

– Ты не специалист по телеметрии.

– Нет, я пилот. Но у меня есть глаза и здравый смысл. Иногда этого достаточно. – Ещё одна пауза, более долгая. Янис представлял её в каюте «Симмонса» – небольшое пространство, стенды с навигационными картами, всё привинчено или примагничено. Лена в невесомости двигалась иначе, чем другие люди, – экономно, без лишних жестов, каждое движение точно взвешенное. Выросла в 0.38g Марса, потом годы на орбитальных станциях; её тело знало микрогравитацию лучше, чем нормальный вес. – Папа.

– Да.

– Ты точно хорошо?

– Я работаю, Лена.

– Это не ответ на мой вопрос.

– Я знаю.

Восемнадцать минут. Он слышал, как она выдыхает – не от раздражения, просто привычка, она всегда выдыхала, когда решала, стоит ли давить дальше.

– Ладно. Иди спи хотя бы пару часов. Аномалии никуда не денутся.

– Да. Хорошего перелёта на Ганимед.

– Постараемся. – И, уже почти неслышно: – Не работай всю ночь.

Связь оборвалась. Янис некоторое время смотрел в тёмный экран телефона. Потом положил его на стол и вернулся к модели.

Аномалия никуда не делась.

В семь утра в вычислительный зал начали приходить люди.

Первой появилась Мира Солис – молодой постдок, занимавшаяся пылевыми облаками во внешней системе и поэтому теоретически имевшая касательство к «Пионеру-7». Она кивнула Янису, налила кофе из автомата – настоящего, не синтетированного, обсерватория позволяла себе такую роскошь, – и устроилась за своим терминалом.

Потом пришёл Дэниел Кох, заведующий отделом дальней разведки. Пятидесяти лет, грузный, с привычкой говорить медленно и требовать, чтобы ему объясняли всё дважды. Не потому что был туп – потому что не доверял первым объяснениям.

За ним – ещё трое, потом ещё двое. К восьми в зале работали девять человек.

Янис не уходил. Он переместился от своего стола к большому центральному экрану, где уже стояла его модель, и ждал. Он не позвонил Коху ночью – это казалось неправильным. Сначала нужно было убедиться самому.

За три часа, пока приходили люди, он прогнал модель ещё раз шестнадцать. Разными методами. С разными начальными условиями. Пробовал найти альтернативные объяснения данным «Пионера-7» – ошибка гравиметра, нестандартные возмущения от тёмной материи, гравитационная линза на дальнем объекте.

Каждый раз возвращался к тому же результату.

– Дэниел, – сказал он, когда Кох устроился за своим столом с кофе. – У меня данные по «Пионеру».

Кох поднял голову.

– Он вернулся?

– Да. Я знаю, что произошло.

Что-то в его голосе, должно быть, прозвучало не так – Кох поставил кружку и посмотрел на него внимательнее. В зале стало чуть тише: несколько человек скосили взгляды.

– Покажи, – сказал Кох.

Янис переключил центральный экран на свою модель. Начал объяснять – не торопясь, выстраивая цепочку: данные гравиметра, аномальная траектория возвращения, попытки объяснить стандартными механизмами, ошибка программы, замкнутые геодезические. Топологический дефект. Параметры дефекта. Проверка по трём независимым источникам.

Он говорил минут пятнадцать. В зале больше никто не печатал.

Когда он закончил, стояла тишина. Не та, которая бывает, когда люди переваривают информацию. Другая – когда не знают, что сказать.

– Совпадение сенсоров, – сказал наконец молодой аспирант, Том Бреннан. – Три зонда дали схожие аномалии, потому что аномалия в метрике помех, а не в…

– Я проверил, – сказал Янис. – Аппаратные погрешности в другую сторону. Они бы дали систематическое занижение, не завышение. И они не объясняют траекторию «Пионера».

– Может быть, неизвестный объект? – Солис говорила осторожно, как человек, который уже видит, куда ведёт аргумент, и пытается найти другую дорогу. – Что-то в поясе Койпера, достаточно массивное…

– Тогда мы бы видели его гравитационное возмущение на орбитах транснептуновых объектов. – Янис переключил экран. – Вот данные за последние двадцать лет. Возмущений нет. Объекта нет. Есть только граница.

Молчание растянулось.

– Янис, – медленно сказал Кох, – ты понимаешь, что это означает, если…

– Да.

– Тогда ты понимаешь, что нам нужна независимая верификация, прежде чем…

– Да.

– И что я не могу нести это на Совет без…

– Дэниел. – Янис посмотрел на него прямо. – Я понимаю. Именно поэтому я не позвонил ночью. Именно поэтому я прогнал модель семнадцать раз. Я прошу дать мне семьдесят два часа, доступ к резервному массиву и ещё пятерых человек для параллельной проверки.

Кох смотрел на экран. На модель, где Солнечная система сидела в замкнутой сфере, аккуратной, как яблоко в кожуре.

– Семьдесят два часа, – повторил он наконец. – Хорошо. Но пока – молчание. Никому вне отдела. Даже Совету – только когда мы уверены.

Янис кивнул.

– И ещё, – добавил Кох, не отрывая взгляда от экрана. – Если ты ошибаешься…

– Тогда всё остальное неважно, – сказал Янис.

Это был не ответ. Кох это знал. Но больше он ничего не сказал.

Семьдесят два часа – это было много и мало одновременно.

Много, потому что семьдесят два часа на Марсе – это пять рассветов, пять закатов, три полные смены освещённости, которые здесь никогда не становились настоящей темнотой: атмосфера рассеивала сумерки в ровный розовато-коричневый полумрак, который местные называли «марсианским вечером» и привыкли к нему так, что земные сумерки казались чем-то неестественно синим.

Мало, потому что Янис не спал. Точнее, спал – три-четыре часа в сутки, урывками, прямо в кресле, пока модели считались и параллельные команды гоняли собственные проверки. Кох выдал ему пятерых: Солис, Бреннана и ещё троих, чьи имена Янис держал в памяти ровно настолько, чтобы правильно ставить задачи. Не потому что был высокомерен – просто сейчас было не до социального картирования.

Каждые несколько часов кто-то из пятерых подходил с результатами. Янис смотрел, задавал вопросы, иногда просил пересчитать с другим набором допущений. Ни разу за семьдесят два часа никто не принёс ему опровержение.

Бреннан нашёл аномалию в данных радиотелескопов – слабое, почти на уровне шума изменение спектра реликтового излучения в направлении предполагаемой границы. Само по себе ничего не доказывало. В сочетании с остальным – ещё один камень в мозаику.

Солис построила независимую модель по данным пылевых облаков и получила ту же картину: пыль в определённых регионах внешней системы вела себя не так, как предсказывала стандартная гравитационная механика. Отклонения небольшие, но систематические.

Один из троих – Янис так и не запомнил имя, высокий парень с привычкой жевать карандаш – нашёл в старых архивах данные двух других зондов, запущенных в семидесятых и восьмидесятых годах прошлого века. «Вояджеры». Их аномальное ускорение объясняли радиационным давлением, тепловым излучением антенн – множеством правдоподобных причин. Теперь, наложив на модель Яниса, высокий парень показал, что аномалия «Вояджеров» точно совпадает с предсказаниями топологического дефекта.

– Значит, это было всегда, – сказал Янис, глядя на экран.

– С начала Вселенной, – подтвердил высокий, жуя карандаш. – Если ваша модель верна.

– Если, – сказал Янис.

Это было единственное слово, которое сдерживало.