Эдуард Сероусов – Логарифм звезды (страница 2)
Это их злило. Она это знала. Люди, которых обвиняют, должны выглядеть обвиняемыми.
Заседание комиссии по этике в Мюнхене, сентябрь 2035-го, длилось шесть часов с перерывом. Председатель – профессор Вальтер Хейне, специалист по астрофизической политике, человек, который не публиковался сам двенадцать лет, но рецензировал всё, – говорил очень ровно, без повышения голоса, и именно это ровное спокойствие было хуже любого крика.
«Систематическое злоупотребление вычислительными ресурсами консорциума». Хейне произносил это словосочетание так, словно оно было геологической формацией – твёрдой, древней, существующей независимо от мнений. «Семьдесят три терафлопс-часа несанкционированных вычислений за период с 2023-го по 2035-й год. Двенадцать лет систематических нарушений регламентов распределения ресурсов».
Рядом с ней – адвокат, которого она наняла неделю назад и с которым поговорила в общей сложности восемь минут. Он был молодой и смотрел на неё с тем выражением, которое она научилась распознавать ещё в аспирантуре: человек думает, что ты сам не понимаешь, в какой ситуации находишься.
Она понимала. Она понимала с того момента, как прочитала повестку – за три недели до заседания. Она провела эти три недели за работой.
– Д-р Оди, вы готовы прокомментировать? – сказал Хейне.
– Мне нечего добавить к уже сказанному, – ответила она.
Молчание в зале было особого рода – то молчание, которое означает, что люди ожидали другого ответа. Её коллеги – шесть человек по левую сторону длинного стола – переглянулись. Д-р Маурера из гравитационного отдела смотрела в бумаги перед собой. Д-р Ченг кашлянул. Зара знала всех шестерых – некоторых двадцать лет. Никто из них не смотрел на неё.
Это не было предательством. Это было рационально. Они голосовали против неё рационально – потому что выбор между поддержкой коллеги, которая двенадцать лет нарушала регламенты, и собственным положением в консорциуме был не моральным выбором, а математическим.
Зара понимала математику.
Хейне зачитал решение комиссии в 16:47. Лишение доступа к вычислительным ресурсам консорциума. Лишение грантовых обязательств. Официальное уведомление в реестр научных сотрудников – «систематические нарушения». Не уголовное дело. Они не хотели уголовного дела – слишком много шума, слишком много журналистов. Они хотели её отсутствия. Тихого, оформленного бумагами, необратимого.
Она вышла из здания в 17:15. Мюнхен в сентябре пах каштанами и выхлопными газами. Она поймала такси до гостиницы.
В гостинице её ждала Мириам.
Не специально – Мириам не знала, что она будет сегодня. Мириам было пятнадцать, она приехала навестить мать неделю назад и должна была уехать вчера, но что-то задержало – кажется, подруга, кажется, музей, Зара не помнила причины. Мириам сидела в прихожей номера, на диване, и слушала телефонный разговор – наверное, Зарин телефон, который лежал на столике и который Зара не взяла с собой на заседание. Разговор, который вёл кто-то другой – кто-то звонил, не понимая, что Зары нет.
Зара открыла дверь номера, и Мириам подняла голову.
Пятнадцать лет, короткие локи – тогда ещё тёмные, без единого седого, – и выражение лица, которое Зара не умела читать тогда и которое за прошедшие двенадцать лет научилась – ретроспективно, по воспоминаниям – разбирать по частям. Не злость и не страх. Что-то вроде понимания. Не того понимания, которое успокаивает, а того, которое хуже незнания.
В зеркале у входа – Мириам, смотрящая на мать. Зара видела эту картину секунду, пока снимала куртку. Потом зеркало оказалось за спиной.
– Всё в порядке? – спросила Мириам.
– Решение принято, – ответила Зара.
– Какое?
– Как ожидалось.
Мириам молчала. Потом: «Я слышала. Позвонил д-р Ченг. Он хотел с тобой поговорить». Она держала телефон в руках и смотрела на него, как будто он был частью задачи, которую она пытается решить. «Ты ему перезвонишь?»
– Нет, – сказала Зара.
Она прошла на кухню номера, поставила чайник. Её тело делало это само – стандартная последовательность после длинного дня. В Мюнхене была двадцать одна минута восьмого. В Лагосе – двадцать одна минута восьмого, тот же часовой пояс. Мать Зары была в Лагосе и, вероятно, уже знала – новости в научном сообществе распространяются быстрее официальных пресс-релизов.
Позвонить ей – нет. Позже.
Мириам пришла на кухню и встала у стены. Она умела стоять вот так – не загораживая, не мешая, просто присутствуя. Это свойство, которое в ней Зара замечала давно, ещё когда Мириам было восемь или девять. Умение занимать пространство так, чтобы тебя можно было игнорировать без усилий. Удобная черта для дочери человека, который часто игнорировал – не намеренно, а потому что задача занимала всё место.
– Что теперь? – спросила Мириам.
– Разберусь, – сказала Зара.
– Они заберут все данные?
– Данные консорциума – да. Мои – нет.
– У тебя есть свои данные?
Чайник закипел. Зара налила воду в чашку, опустила пакетик – она возила с собой пакетики из Кейптауна, потому что европейские марки никогда ей не нравились. «Есть», – сказала она.
Мириам смотрела на неё несколько секунд. Потом кивнула – этим особым кивком, который означал, что она услышала не только ответ, но и то, что за ответом. «Хорошо», – сказала она.
Они не обсуждали это больше. Зара выпила чай. Мириам ушла к себе. Зара открыла ноутбук.
В 4:30 по корабельному времени она сохранила матрицу, закрыла все рабочие файлы и выключила дополнительный монитор. Основной оставила – он всегда горел в аппаратной, потому что данные продолжали поступать и система должна была иметь возможность флагировать в реальном времени, даже если никого не было рядом.
Подозрение. Она держала это слово осторожно, как держат что-то, у чего неизвестный вес.
Семь изотопных цепочек. Слабая корреляция в соотношениях. Четырнадцать месяцев данных. Три точки, с которых всё началось.
Три точки были ничем. Три точки в данных rp-процесса TŻO-кандидата с расстояния 0,74 световых года, через девять месяцев задержки, с погрешностью ±0,004 – это был фон, это был шум, это было именно то, что должно было быть фоном и шумом в нормальной системе. Её коллеги за двенадцать лет работы с подобными объектами не смотрели бы на это дважды.
Но RG-7 Эридана не был нормальной системой.
Она знала это с 2034-го – знала точно, как знают что-то, что нельзя ни доказать, ни опровергнуть нужным количеством данных. Расчётная яркость объекта этого класса на расстоянии 0,74 световых года – около минус двух единиц звёздной величины. Ярче Сириуса. Один из ярчайших объектов ночного неба. Наблюдаемая яркость – почти десятая звёздная величина. Ниже предела видимости невооружённым глазом. Дефицит потока – чудовищный, почти полный.
Объяснения, которые предлагали коллеги, она перебирала так часто, что они превратились в список, выученный наизусть: пылевое поглощение, ошибка в классификации, нестандартная геометрия кокона. Ни одно не сходилось количественно. Не было нужного количества пыли между Землёй и объектом – инфракрасный избыток не совпадал. Покраснение не давало нужных значений. Геометрия не объясняла порядок величин.
Она считала дефицит потока в 2034-м, в 2:47 ночи, в Кейптауне, в маленьком кабинете на верхнем этаже Южноафриканской астрономической обсерватории, где пахло старыми распечатками и кофе из такой же жёлтой кружки. 99,97% от теоретического значения. Три сотых процента от того, что должен излучать объект такого класса – это всё, что наблюдалось снаружи.
Она смотрела на это число и понимала, что у него нет стандартного объяснения.
Потом нашла в спектре «грязь» rp-процесса. Повышенное содержание рубидия, лития, молибдена – изотопный состав, характерный для объектов Торна-Житкова. TŻO-кандидат: красный сверхгигант, внутри которого нейтронная звезда. Это объясняло химию. Это не объясняло дефицит потока.
Она начала думать о том, что могло бы объяснить оба факта одновременно. Думала год. Потом написала заявку на вычислительное время – семнадцать страниц, первая строка: «Дефицит потока 99,97% от теоретического значения как отдельная аномалия, не объясняемая стандартными моделями межзвёздного поглощения».
Заявку отклонили. Потом ещё одну. Потом ещё.
В 2035-м она перестала подавать заявки.
Зара встала с кресла, потянулась – позвоночник щёлкнул в трёх местах, как всегда, – и подошла к иллюминатору. Юпитер был рядом. В смысле «рядом» для орбитального объекта: около пяти юпитерианских радиусов, что в человеческих единицах означало достаточно далеко, чтобы не думать о гравитации, и достаточно близко, чтобы видеть детали без телескопа.
Большое красное пятно сейчас было на ночной стороне, не видно. Северный экваториальный пояс – тёмная охровая полоса – шёл горизонтально через весь диск. Зона между поясами – бледно-жёлтая, почти кремовая. В нижней трети диска – Ганимед, крошечный, без деталей, просто точка с тенью.
Зара смотрела на Юпитер, не думая о нём. Он был здесь. Был всегда. Он не изменился за четыре года, что она работала на «Палладе», и не изменится за те годы, которые она здесь проведёт ещё. Планеты работают на других временны́х масштабах. Это успокаивало – не в сентиментальном смысле, а в том смысле, что стабильность опорных объектов позволяет точнее считать отклонения.