Эдуард Сероусов – Латентные формы (страница 14)
Домой заехала на полчаса – переоделась, проверила почту, съела что-то из холодильника не думая что. Потом поехала в МИМО.
В корпусе было тихо: поздний день, большинство сотрудников или уже ушли, или работали в своих лабораториях. Кира прошла через холл, поздоровалась с вахтёром, поднялась на второй этаж к своему кабинету – проверить, что там, убедиться, что мир не рухнул без неё за восемнадцать дней. Мир не рухнул. На столе лежала пачка распечаток, которые Ней, очевидно, оставила с пометкой «к сведению». Кира просмотрела первую страницу, поняла, что не читает, и отложила.
Из-за двери лаборатории инструментальных систем доносился знакомый звук: Илья что-то объяснял оборудованию. Не вслух – просто звук работы, ритмичный и конкретный: инструмент, пауза, инструмент, пауза. Кира стояла у двери несколько секунд, не заходя. Потом пошла дальше.
Лестница вниз.
Подвальный этаж МИМО был другим. Не страшным – просто другим: более старым, с меньшим количеством переделок, с тем характерным запахом помещений, которые долго используются по одному назначению. Здесь были технические службы, архивы, несколько специализированных лабораторий. И – в конце коридора, за последней дверью, куда поворачивать не нужно, если идёшь в технические службы – лаборатория синтетических организмов.
Кира остановилась у двери.
«Проект "Поколение-0". Вход по допуску уровня IV».
У неё было III. Она это знала. Она это знала всё время, пока шла сюда.
Потянула дверь.
Она была открыта.
Не взломана – просто не заперта: замок не защёлкнут, панель допуска светится зелёным, как если бы последний вошедший не потрудился её закрыть или специально оставил открытой. Кира постояла в проёме, оценила ситуацию по той же логике, по которой оценивают всё остальное: это либо небрежность, либо намерение, и в обоих случаях она уже здесь.
Вошла.
Внутри пахло влажным воздухом и озоном. Темновато – не темно, но освещение было приглушённым, рабочим: не для людей, для систем. Вдоль стен тянулись стойки оборудования – мониторы в режиме сна, термостаты, насосы с тихим монотонным гулом, системы газообмена. Всё работало, всё было исправно, всё выглядело как лаборатория, в которой всегда что-то происходит, даже когда никого нет.
В центре – аквариум.
Большой: два метра в длину, метр в высоту, с толстым стеклом, которое слегка искажало изображение. Внутри – жидкость, близкая к изотоническому раствору, и в ней – масса.
Кира приближалась медленно.
Масса не была колонией в биологическом смысле: у колонии – отдельные организмы, дискретные, даже если координированные. Здесь не было дискретности. Масса была непрерывной, как кисель – но не однородной: внутри неё происходило движение, слои смещались, структуры возникали и растворялись. Не хаотически – ритмично. Кира смотрела и пыталась найти период пульсации. Не могла: ритм был, но не повторялся точно – каждый следующий такт был чуть другим, как если бы пульс развивался, а не циклился.
Цвет – она не могла назвать его точно. Что-то между серым и жемчужным, с лёгким тёплым свечением изнутри, которое было слишком равномерным для случайной биолюминесценции. Не яркое – едва заметное. Достаточное.
Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять: масса изменила конфигурацию.
Не резко – постепенно, пока Кира смотрела. Часть вещества переместилась ближе к стеклу – к тому краю, у которого она стояла. Не вся масса – только часть, ближний слой. И в этом смещении было что-то, что Кира не могла описать точно. Она пробовала несколько слов и отвергала их: «заинтересовалась» было слишком антропоморфным. «Среагировала» было слишком механистичным. «Заметила» – возможно ближе всего, хотя у слова «заметила» тоже был привкус, который мог не совпадать с реальностью.
Пульсация у стекла изменилась – немного: стала чуть медленнее, чуть равномернее. Как замедляется дыхание у человека, который сосредоточился.
Кира стояла неподвижно.
Культя ныла – слабо, фоново, как ныла всё последнее время. Потом перестала.
Не потому что Кира перестала её замечать. Потому что ощущение сдвинулось: из ноющего стало чем-то другим – теплом, направленным, как будто исходящим снаружи, из стекла, из слоя вещества за стеклом, который пульсировал в полуметре от её культи.
Кира смотрела на монитор у аквариума. Показатели биоэлектрической активности – в норме, ничего аномального, ничего, что должно было бы привлечь внимание автоматических систем. Но что-то было. Она не читала его как данные – она чувствовала его через культю, через ткань, через то место, где двенадцать лет была рука и теперь была незавершённость.
Рифма.
Это было единственное слово, которое подошло. Не эхо – рифма: не повторение, а соответствие. Два инструмента, случайно взявшие одну ноту в разных октавах – не в унисон, не в диссонансе. В рифме. Ткань культи пульсировала – медленно, едва – и «Поколение-0» за стеклом пульсировало в другом ритме, другом масштабе, другой частоте. Но в этой разнице было соответствие, как бывает соответствие между русским и немецким словами, не произошедшими одно от другого, но звучащими похоже: случайное родство, достаточное, чтобы задуматься.
Кира прижала культю к стеклу.
Стекло было прохладным. Потом – тёплым. Потом она перестала различать температуру: осталось только покалывание, расходящееся от точки контакта вверх по предплечью, тонкое, как первое касание сенсорных зондов в камере. И за покалыванием – что-то. Не ощущение в физическом смысле: ближе всего к слову «присутствие», хотя это слово тоже было неточным.
Она стояла так.
Масса у стекла не двигалась – только пульсировала. Медленно, равномерно, как дышит. В комнате было тихо: только гул насосов, только термостаты. Запах озона и влажного воздуха.
Кира не знала, сколько времени простояла. Десять минут – скорее всего, потому что в какой-то момент занемела левая нога, и это занемение вернуло её в обычное ощущение времени, и она увидела, что за окном – а окна здесь не было, но за дверью, через которую она вошла, был коридор с окнами – стало темнее. Значит, поздно. Значит, достаточно.
Она убрала культю от стекла.
Покалывание ушло постепенно – не сразу. Масса у стекла медленно отошла обратно в центр аквариума. Не сразу: подождала несколько секунд, как будто убеждалась, что Кира уходит. Потом – отошла.
Кира постояла у аквариума ещё минуту. Смотрела.
Она не знала, зачем сюда пришла. Это было правдой – не ленью самонаблюдения, а фактом: у неё не было сформулированного намерения. Она шла, потому что ноги шли сюда, и она позволила им идти, и это было одним из немногих случаев в её взрослой жизни, когда она не задавала себе вопрос «зачем» раньше, чем делала.
Она знала одно – с той же телесной уверенностью, с которой знала это раньше: она придёт сюда снова.
Не потому что нашла ответ. Потому что вопрос стал яснее – на ту небольшую меру, на которую вопрос проясняется при правильном молчании.
Она выключила за собой дверь. Панель допуска погасла. Замок не защёлкнулся – снова, как будто лаборатория не торопилась закрываться.
Кира шла по коридору к лестнице и думала о рифме двух инструментов в разных октавах, и о том, что у рифмы есть свойство – она запоминается, даже если не слышишь её целиком. Даже если слышишь только половину.
Вторая половина существует. Ты просто ещё не знаешь, на каком языке она написана.
Часть II: Отклик
Глава 6. Морфонавты
Поезд до Хельсинки шёл три часа. Кира провела их у окна с планшетом, который притворялась, что читает, – статья о биоэлектрических коррелятах клеточной агентности, хорошая статья, она уже читала её дважды, и сейчас строки скользили перед глазами, не оставляя следов. Снаружи сначала был Петербург, потом Карельский перешеек с низкими соснами и серой водой вдоль дороги, потом граница, потом уже Финляндия – та же серость октября, те же сосны, просто немного аккуратнее расположенные.
Врачи рекомендовали ещё неделю режима. «Избегайте стрессовых ситуаций» – это была формулировка, которую она интерпретировала расширительно. «Не езди на поезде в другую страну смотреть на людей с жабрами» – этого в рекомендациях не было, а значит, строго говоря, запрета тоже.
Даниил написал три недели назад – ещё когда она была в госпитале, когда он, вероятно, услышал об аварии через общих знакомых. Короткое сообщение: «Приходи, когда будешь готова. Коммуна открыта». Без «как ты», без «мне жаль» – просто приглашение, прямое и конкретное. Она не ответила сразу. Потом ответила: «Скоро».
Сейчас было скоро.
Она не могла бы объяснить точно, зачем едет. Не за аргументами в пользу трансформации – она не искала аргументов, она искала что-то другое, что-то, для чего у неё не было слова. Может быть – посмотреть. Просто посмотреть на людей, которые сделали выбор, и попытаться понять не умом, а как-то иначе, через присутствие, что именно они выбрали.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.