Эдуард Сероусов – Латентные формы (страница 13)

Эстрада уже открыла рот – Кира видела это – но Хьялмарссон жестом передал слово Виктории.

Виктория молчала. Ведущий ждал. Ждал довольно долго – дольше, чем позволяет профессиональный инстинкт заполнять тишину. Эстрада чуть подалась вперёд. Даниил смотрел на Викторию с тем выражением, которое Кира не смогла прочитать однозначно: интерес? Осторожность?

– Коллега Ом говорит «голоса», – сказала Виктория наконец. Тихо – не в смысле громкости, а в смысле температуры. Как говорят, когда не нужно повышать голос, чтобы изменить температуру в комнате. – Красивая метафора. – Пауза. – А что, если это не метафора? Что, если клеточные коллективы действительно говорят – и мы не переводим, а перекрикиваем?

Она замолчала. Больше ничего не добавила – и этого «больше ничего» оказалось достаточно, потому что вопрос висел в студии как изменение давления.

Хьялмарссон начал что-то говорить о «регуляторных рамках».

Кира убавила звук снова.

Она смотрела дальше с убавленным звуком – читала лица, читала жесты, иногда прибавляла, чтобы услышать конкретный аргумент. Эстрада: данные, протоколы, стандарты, семьдесят два миллиона, «не превращать медицинский инструмент в религию». Её аргумент был безупречным в пределах той системы координат, в которой он формулировался, и Кира признавала это честно: Эстрада права. Стандартная регенерация работает. Пациенты живут. Семьдесят два миллиона – это не абстракция. Это люди.

Даниил: свобода формы, цена контроля, каждый подавленный «голос» как потеря информации о возможном. Его аргумент – тоже безупречный внутри другой системы координат, и Кира признавала это тоже. Она провела двенадцать лет, отслушивая акценты и принимая предложения именно потому, что верила в то, о чём он говорил. Потому что синдром «чужой руки» был реальным. Потому что мизинец Острика с его красивым предложением был реальным. Даниил прав.

Виктория: морфолингвистика – не диалог равных. «Перевод» ведётся на условиях человека. Клеточные коллективы не давали согласия на интерпретацию их паттернов через человеческие категории. Аттракторы – возможно, ответ на это. Или – ещё одно явление, которое мы интерпретируем в своих категориях и снова не слышим. Её аргумент был безупречным внутри третьей системы координат – и эта третья система координат пугала Киру больше первых двух, потому что в ней не было утешения. В ней был только вопрос, который нельзя закрыть.

Три безупречных аргумента. Три несовместимых мировоззрения. Каждое – логично, каждое – обосновано, каждое – содержит в себе что-то правильное, и именно это делало их вместе невыносимыми. Если бы хоть один из них был явно неправ – было бы проще.

Кира выключила звук полностью и смотрела на трёх людей, которые беззвучно говорили в экране, и думала: я понимаю каждого из них. Не теоретически – телесно, через собственный первый сеанс, через прерванный сеанс, через четыре миллисекунды тишины в протезе. Я понимаю Эстраду, потому что стандарт работает и я сама работала по стандарту двенадцать лет. Я понимаю Даниила, потому что то, что предложили мои клетки, было красивым, и я это знаю. Я понимаю Викторию, потому что «красивым» – недостаточный аргумент, и красота – это не согласие.

Она не могла выбрать ни одного.

Это было не мудростью и не широтой взглядов. Это было параличом. Три равновеликих аргумента, три равновеликих правды – и между ними она, с культёй в регенеративной повязке, с прерванным сеансом, с предложением клеток, которое она отвергла и которое она не знает, правильно ли отвергла.

На экране возникла нижняя строка: «Вердант Дайнамикс объявляет о расширении программы ускоренного морфодиалога на рынки Юго-Восточной Азии. Прирост урожайности сельскохозяйственных культур – 340%. Аналитики оценивают сделку в 4,7 трлн евро».

Кира выключила экран.

Марго Дельгадо появилась на следующий день, в половине одиннадцатого утра, без предупреждения – только сообщение за десять минут: «Я в вашем здании. Можно зайти?» Кира смотрела на сообщение и думала, что правильным ответом было бы «нет», и отвечать так не хотелось, поэтому она написала «да».

Марго вошла – двадцать девять лет, небольшая, в тёмно-синей куртке, с нейрошлемом в сумке: Кира увидела его угол. Осмотрела палату без церемоний – не нагло, просто профессионально, как осматривают пространство люди, привыкшие работать в чужих местах. Потом посмотрела на Киру.

– Спасибо, что пустили. – Голос прямой, без лишней теплоты. – Я знаю, что не вовремя.

– Вы хотите интервью.

– Да. Неформальное. – Она кивнула на нейрошлем. – Камера выключена.

Кира посмотрела на шлем. Потом на Марго.

– Вы говорите это всем или только мне?

Марго не улыбнулась – она оценила вопрос.

– Всем. Нейрошлем создаёт тревогу. Люди говорят иначе, когда думают, что записывают. – Пауза. – Камера выключена.

– Я верю вам, – сказала Кира. – Присаживайтесь.

Марго присела на единственный стул – придвинула его к кровати, не к стене, что было правильным инстинктом. Достала маленький текстовый диктофон – старомодный, простой.

– Можно?

– Можно.

– Меня интересует первый сеанс. Не технически – сенсорно. Что вы чувствовали, когда клетки начали строить.

Кира ответила точно: покалывание, тепло, изменение фазы, присутствие за спиной. Марго слушала без перебиваний, не кивала – просто слушала с тем качеством внимания, которое Кира умела ценить и встречала редко. Потом задала несколько уточняющих вопросов – технически грамотных, Марго явно читала литературу перед разговором. Запись шла.

Потом Марго убрала диктофон.

Кира ждала.

– Что они предложили?

– Я не буду отвечать на этот вопрос.

Марго не настаивала. Не меняла угол. Просто сидела – и это само по себе было вопросом.

– Это было красиво? – спросила она наконец.

Кира молчала.

Она молчала достаточно долго, чтобы это молчание стало ответом, – и они обе это знали, и Кира знала, что Марго знает, и никто из них не стал это проговаривать вслух.

– Красота – это данные, – сказала Кира наконец. Медленно, как формулируют то, что не вполне готово быть произнесённым. – Когда форма красива – это значит, что она оптимальна под некую задачу. Я говорила об этом в диссертации. Но «оптимально под задачу» предполагает вопрос: под чью задачу. И ответ на этот вопрос я пока не знаю.

Марго смотрела на неё.

– Вам страшно?

– Нет.

Марго чуть наклонила голову – это не было «не верю», это было «уточни».

– Мне неизвестно, – поправила себя Кира. Это было точнее.

Марго кивнула. Встала. Убрала диктофон в сумку.

– Я пишу о том, что значит быть большим, – сказала она. – Не лучшим. Большим. Адриан Пальм – с электрорецепцией – его мир больше моего. Это не значит, что мне надо туда. Это значит, что там – другое, и другое существует. – Пауза. – Ваши клетки предложили вам что-то большее.

– Может быть, – сказала Кира.

– Может быть, это пугает.

Кира не ответила. Марго, кажется, не ожидала ответа.

– Спасибо, – сказала она. – Правда.

У двери остановилась.

– Я слышала о Лене Ковач, – сказала она, не оборачиваясь. – Из «Тайги-7». Её нашли три дня назад.

– Я знаю.

– Она здорова.

– Я знаю.

Марго обернулась на секунду. В её взгляде было что-то, что не помещалось в профессиональную сдержанность.

– Она говорит, что слышит «всё, что может быть». – Пауза. – Я хочу сделать о ней репортаж. Но не сейчас. Сначала – вы.

Она ушла.

Кира сидела в палате с культёй на колене и думала о Лене Ковач, которую нашли в трёх километрах вглубь зоны, живую и изменённую. О Лене, которая не жалеет. О том, что значит «не жалеть» – если инструмент для жаления изменён.

Потом подумала о своих клетках, которые предложили что-то. О том, что предложение было красивым. О том, что она отвергла его – и отвергла правильно, и не знает, правильно ли.

Выписка была через два дня. В МИМО она вернётся послезавтра.

Она вернётся и пойдёт в подвал.

Это решение было принято раньше, чем она его сформулировала.

Два дня она дожидалась выписки с тем видом спокойствия, который требовал от неё некоторых усилий и поэтому давался немного хуже обычного. Читала. Отвечала на рабочую почту. Разговаривала с матерью – короткий звонок, нейтральный тон с обеих сторон, как всегда бывало между ними после разговоров, в которых было сказано что-то важное: несколько дней осторожной нейтральности, пока важное оседает. Анна спросила о сеансе. Кира сказала: «Первый завершён». Анна сказала: «Хорошо». Обе подождали, не добавит ли другая что-нибудь, и не добавили.

На выписке врач дала ей список ограничений – стандартный, Кира его знала наизусть – и попросила беречь культю от нагрузок и температурных перепадов. Кира кивала и думала о том, что одно из ограничений – «избегать длительного контакта с источниками биоэлектрического поля» – это почти смешно для практикующего морфолингвиста, потому что морфолингвист и есть источник и приёмник биоэлектрического поля, и «избегать» означает «не работать», а «не работать» означало бы для неё что-то более серьёзное, чем любое физическое ограничение.