Эдуард Сероусов – Когнитивный градиент (страница 10)

– Правда. – Ася отступила на шаг. Два. – Ты любишь меня, я знаю. Но ты любишь меня как… как проект. Инвестицию. «Одарённый ребёнок, нужно оптимизировать».

– Ася, пожалуйста…

– Я справляюсь. – Голос дрогнул, но Ася удержала его. – Справляюсь по-своему. Не по-твоему. Не так, как ты бы хотела. Но справляюсь. И если ты не можешь принять это – это твоя проблема, не моя.

Она развернулась и ушла. Лестница, коридор, дверь своей комнаты – захлопнулась за спиной, отрезая мамин голос, мамины глаза, мамину боль.

Ася села на кровать. Руки дрожали.

Это было жестоко. Она знала. Мама – не монстр. Мама просто… не умела по-другому. Она выросла в мире уравнений, где всё можно посчитать, измерить, оптимизировать. Люди для неё – тоже уравнения. Сложные, многомерные, но всё равно – уравнения.

И Ася – её самое сложное уравнение.

Она посмотрела на свои руки. Синяки. Маленькие катастрофы на коже. Следы войны с невидимой стеной.

Может, мама права. Может, это ненормально. Может, нужен психолог, терапевт, таблетки, какая-нибудь «когнитивно-поведенческая терапия», о которой все говорят.

Но как объяснить психологу то, что она сама не понимает?

Ася легла на кровать, уставилась в потолок. Трещина в штукатурке – она знала её наизусть, каждый изгиб. Эта трещина была с ней с детства, когда она ещё не знала, что одарённая, когда уравнения были просто картинками в маминых книжках, когда мир был простым.

Сейчас мир простым не был.

Сейчас в мире была стена. Прозрачная, невидимая. И что-то по ту сторону – что-то, что не давало ей думать, что крало её мысли, что смеялось над каждой попыткой прорваться.

И никто – ни мама, ни папа, ни Марк с его фильмами и техно – не мог помочь.

Потому что никто не знал.

Потому что она не могла рассказать.

Потому что даже если бы рассказала – кто бы поверил?

*стена стоит стена молчит стена не двигается когда бью

за стеной – ответы за стеной – я настоящая за стеной – всё, что могла бы и никогда не смогу

руки в синяках сердце в синяках голова – один большой синяк от ударов изнутри

иногда думаю: если ударю достаточно сильно стена треснет и я провалюсь туда где меня ждут уравнения которые поют

(мама говорит: это ненормально мама говорит: поговорим мама не знает что нормально – это скучно что петь хочу я а не уравнения за меня)*

Стук в дверь. Лёгкий, осторожный.

– Ася? – Папин голос. – Ужин.

– Не хочу.

Пауза. Потом – скрип: папа привалился к двери с той стороны.

– Карри, – сказал он. – Твой любимый. С курицей и кешью.

– Я сказала – не хочу.

Ещё пауза. Длиннее.

– Можно войти?

Ася села на кровати. Вытерла лицо – она не плакала, но глаза были мокрые, не спрашивайте как.

– Ладно.

Папа вошёл. Большой, мягкий, с карими глазами и бородой, в которой застряла куркума – жёлтое пятно у подбородка. Он всегда выглядел немного нелепо, и это было… успокаивающим. Папа не был опасным. Папа был как огромный плюшевый медведь, который случайно научился нейробиологии.

Он сел на край кровати. Не слишком близко – он всегда чувствовал дистанцию.

– Мама рассказала.

– Ага.

– Она волнуется.

– Знаю.

– Я тоже.

Ася посмотрела на него. Папа не смотрел в ответ – разглядывал свои руки, большие, с длинными пальцами.

– Я не буду спрашивать, что происходит, – сказал он. – Ты расскажешь, когда будешь готова. Или не расскажешь – твоё право. Но… – Он замолчал, подбирая слова. – Но если тебе нужна помощь – мы здесь. Оба. Как бы это ни выглядело. Понимаешь?

Ася кивнула. Горло сжалось.

– Пап…

– Да?

Она хотела сказать. Прямо сейчас. Про стену, про соскальзывание, про то, как мысли уходят в момент, когда она почти достигает чего-то важного. Про то, что она чувствует себя рыбой, которую кто-то всё время выдёргивает из воды за секунду до того, как она успевает нырнуть глубже.

Но слова не шли. Как будто – и это было страшнее всего – стена работала и здесь. Не давала ей описать себя. Не давала рассказать.

– Ничего, – сказала она. – Спасибо.

Папа кивнул. Встал. Пошёл к двери.

– Карри на плите, – сказал он, уже выходя. – Если передумаешь.

Дверь закрылась.

Ася снова легла. Смотрела в потолок. Трещина. Изгибы. Знакомый узор.

Где-то внизу – голоса родителей. Тихие, приглушённые. Они говорили о ней – она знала. Обсуждали, анализировали, беспокоились.

Она должна была злиться. Или радоваться – что её любят, что о ней заботятся.

Но она чувствовала только усталость. И где-то глубоко – страх.

Потому что стена была реальной. И она не знала, что это. И не знала, как бороться.

И никто не мог ей помочь.

Вера стояла на кухне, глядя в окно на ночное озеро. Даниил убирал со стола – тарелка Аси осталась нетронутой, карри остыл, покрылся плёнкой.

– Она не спустилась, – сказала Вера.

– Я знаю.

– Что она тебе сказала?

– Ничего. – Даниил поставил тарелки в раковину. – Но она слушала. Это уже что-то.

Вера молчала. В окне отражалось её лицо – бледное, с тенями под глазами. Она выглядела старше своих сорока двух. Она чувствовала себя старше.

– Она сказала, что я смотрю на неё как на уравнение, – произнесла она наконец.

Даниил не ответил. Молчание было красноречивее слов.

– Она права?