Эдуард Сероусов – Код Хейфлика (страница 3)
– У меня есть коллаборация с Амстердамом. Они секвенировали Arabidopsis три месяца назад на другом секвенаторе – Oxford Nanopore, не Illumina. Попрошу данные.
– Хорошо. Шесть недель?
– Четыре, – сказала она. – Если успеем.
Он снова коротко усмехнулся, и на этот раз в усмешке было что-то другое – не ирония, скорее признание.
– Четыре, – согласился он. – Тогда работаем.
Верификация – это не захватывающая часть науки. Это то, о чём не пишут в популярных статьях, то, что не попадает в документальные фильмы о великих открытиях, потому что выглядит именно так, как выглядит: монотонно, долго и с огромным количеством деталей, каждая из которых важна и ни одна из которых не является событием. Это часть работы, которую настоящий учёный уважает больше всего остального – и которая, по честному признанию, иногда доводит до того состояния, когда смотришь на пробирку и думаешь: почему я не выбрала юриспруденцию.
Рейчел написала Эмме Де Груту в Амстердам – они знали друг друга по конференции в Копенгагене три года назад, обменивались данными дважды, доверие было устоявшимся. Написала коротко: есть аномалия в теломерных данных, нужен независимый набор для контрольного прогона, можно ли использовать секвенирование Arabidopsis из ноябрьского проекта. Эмма ответила на следующий день: конечно, вот ссылка на репозиторий. Рейчел скачала данные в 23:40, запустила выравнивание и пошла домой.
Утром результат был на экране.
Она смотрела на него три минуты. Выпила кофе. Написала Ннамди:
Ответ пришёл через сорок минут – у него было 6 утра по лагосскому времени, и она потом поняла, что он ждал её данных, не ложась.
Второй контрольный набор они собирали дольше. Рейчел договорилась с коллегой из Цюрихского ETH – Маркусом Фальком, специалистом по геномике беспозвоночных, – что он прогонит её запрос на своих данных по морским ежам. Морские ежи были принципиальны: они относились к другому надцарству, чем все предыдущие виды в её наборе, и их теломерная биохимия имела несколько специфических особенностей, которые теоретически могли повлиять на паттерн. Если решётка сохранится там – это уже нельзя будет объяснить ни одним из известных Рейчел механизмов эволюционного консерватизма.
Фальк согласился, но предупредил: данные будут готовы не раньше чем через три недели. Три недели – это три недели.
Рейчел работала в обычном режиме. Читала лекции. Рецензировала препринты. Вела переписку о методологии следующего гранта. Разговаривала с аспирантами о результатах, которые ни разу не были такими простыми, как казались поначалу. Ела. Спала. Иногда – достаточно хорошо.
По вечерам она перечитывала свои данные. Не в поисках ошибки – ошибок она больше не искала. Просто смотрела на паттерн, как смотрят на что-то, к чему нужно привыкнуть, зная, что привыкнуть не получится.
Ннамди писал раз в два-три дня. Обычно – по делу: какую метрику он добавил к анализу, какой параметр проверил, что получил. Иногда – нет. Однажды прислал сообщение в 2:17 ночи по лагосскому времени:
Она понимала, что это разговор двух людей, которые нашли что-то, о чём не должны говорить, и поэтому говорят о всём вокруг, кроме этого. Это было странно и в то же время понятно – так понятно, что она не стала думать об этом дольше необходимого.
В Лагосе шёл дождь три дня подряд – не тропический ливень, а что-то более похожее на то, что Ннамди в детстве называл «унылым европейским дождём», пока не съездил в Европу и не понял, что европейские дожди на самом деле куда унылее. Январь в Лагосе должен быть сухим и жарким, но климат перестал быть надёжным ещё лет пятнадцать назад, и теперь дождь мог прийти когда угодно, не спрашивая разрешения.
Ннамди сидел в лаборатории и смотрел на свои данные так долго, что у него начало рябить в глазах. Он встал. Дошёл до кофемашины. Налил себе, сел обратно.
Дело было не в паттерне – паттерн он принял довольно быстро, быстрее, чем ожидал от себя. Дело было в том, что паттерн не давал покоя его математическому чутью. Биоинформатик устроен иначе, чем молекулярный биолог: молекулярный биолог видит структуру и спрашивает
Ннамди смотрел на распределение модифицированных нуклеотидов в фиксированных позициях и думал о том, что у этого распределения есть свойства, которые не обсуждались в их переписке с Рейчел. Он не поднимал эту тему не потому что не замечал – а потому что замечал слишком ясно и ещё не был готов произнести это вслух.
Интервалы между позициями были не случайными. Они не были и арифметической прогрессией – не такой очевидной закономерностью, которую легко обнаружить и легко отвергнуть. Это было что-то промежуточное. Что-то, требующее более длинного набора данных и более тщательного анализа, прежде чем он позволит себе говорить об этом даже с Рейчел.
Пока – верификация. Сначала нужно убедиться, что само явление реально, а потом разбираться с тем, чем оно является.
Но математическое чутьё продолжало говорить. Молча, настойчиво, так, как говорит только то, что ты уже знаешь, но ещё не готов принять.
Он закрыл ноутбук. Позвонил жене – она была у матери с детьми, уехала на три дня. Трубку взял старший сын, Чукву, восемь лет: «Папа, а ты придёшь завтра?» – «Нет, завтра мама». – «А послезавтра?» – «Послезавтра – да». – «Хорошо. Пока, папа». Связь прервалась.
Ннамди посмотрел на отключившийся экран телефона. Потом открыл ноутбук снова. Вернулся к данным.
В Берне стояла та же зима, что и везде в этом году: серая, нерешительная, не способная ни на снег, ни на оттепель. Университетская клиника была тёплой и пахла так, как пахнут все клиники мира, – дезинфектантом и тем специфическим больничным воздухом, который ни с чем не перепутаешь и к которому Сяо Чен так и не привыкла за три года работы. Она привыкла к запаху реагентов из маминой лаборатории – там это казалось нормальным, там это был запах работы. Здесь он был запахом чужой боли, и это другое.
Сяо Чен была онкологом. Точнее – специалистом по теломеразной терапии в контексте онкологии, что в 2032 году означало стремительно расширяющуюся область: несколько препаратов уже прошли третью фазу испытаний, клинические протоколы менялись каждые полгода, и чтобы не отстать, нужно было читать как минимум в два раза больше, чем она читала. Она читала в три раза больше и всё равно периодически ощущала, что отстаёт.
Сейчас она сидела вординаторской перед тремя папками с историями болезни и смотрела на цифры, которые не складывались.
Три пациента. Все трое – с диагнозом прогерия Хатчинсона-Гилфорда, наследственная патология ускоренного старения: средняя продолжительность жизни около тринадцати лет, смерть, как правило, от кардиоваскулярных осложнений. Редкая болезнь, примерно один случай на восемь миллионов новорождённых. То, что в одной клинике оказалось сразу трое таких пациентов, уже было статистически примечательным – хотя отдел редких болезней существовал именно по этой причине.
Но не это её занимало.
Её занимали теломерные данные из последнего мониторинга. Прогерия разрушает теломеры быстро – в этом и состоит её механизм, мутантный ламин А нарушает структуру хроматина, что приводит к ускоренному укорочению и, соответственно, ускоренному клеточному старению. Это известно, это ожидаемо, это то, что она измеряет каждые три месяца у этих пациентов как часть стандартного мониторинга.
Укорочение у всех троих шло быстро – как и должно. Но вот как именно оно шло – вот это было странным.
Она распечатала графики. Разложила рядом. Три кривые укорочения теломер: не плавные и не хаотичные, а… ступенчатые. Небольшие ступени, почти незаметные, если смотреть на один график. Но если смотреть на три – ступени были в одних и тех же местах. Одинаковые точки замедления, одинаковые точки ускорения. У трёх несвязанных пациентов, с разными генотипами ламина А, при разном клиническом течении.
Сяо смотрела на три листа бумаги и думала о том, что у этого должно быть простое объяснение. Артефакт измерения. Сезонный фактор. Какой-нибудь препарат из стандартного протокола, который она упустила. Она перечитала истории болезни – вся сопроводительная терапия различалась. Измерения проводили разные лаборанты в разные дни разными наборами реагентов.
Три кривые с одинаковыми ступенями.
Она взяла ручку. Открыла рабочий журнал на чистой странице. Написала дату – 14 февраля 2032 – и под датой короткую запись:
Она закрыла журнал. Убрала истории болезни. Налила себе воды. Подумала о том, что нужно позвонить маме – они не разговаривали уже три недели, и это, наверное, слишком долго, хотя с другой стороны три недели в их отношениях было вполне стандартным интервалом, просто иногда это осознавалось как проблема, а иногда нет.