Эдуард Сероусов – Изделие (страница 3)
Юки посмотрела на него. У него была спокойная, ровная речь человека, который ещё не позволил себе сделать вывод и держится за факты изо всех сил.
– Теплопроводность? – спросила она.
– Нулевая. Ноль. Тепло не передаётся через материал вообще.
– Это невозможно.
– Да.
– И бур через него прошёл?
– Почти нет. Дрейк переключил на резонансный режим. Они пробиваются, но медленно – три сантиметра в час вместо двенадцати. Фаулер в курсе, я докладывал ему в девять утра.
– Он мне не сказал.
Новак пожал плечами – коротко, без комментариев.
– Сколько до следующей отметки? – спросила она.
– Дрейк говорит, к концу смены достигнут четырёх и двух. – Он забрал планшет. – Юки. Этот материал – не природный. Я геолог сорок лет. Это не природный материал.
Она кивнула.
Новак ушёл.
Она достала телефон – старую привычку, имплант мог звонить напрямую, но личные звонки она предпочитала делать голосом, – и набрала Дрейка на буровой.
– Дрейк. Это Танака. Когда достигнете четырёх и двух?
– Если темп не упадёт – к тринадцати тридцати. – Голос у него был усталый, с фоном работающих механизмов. – Четырнадцати максимум.
– Я буду на площадке.
– Здесь минус пятьдесят три, Танака.
– Я знаю, где здесь.
Она положила телефон и начала одеваться.
Буровая площадка находилась в ста восьмидесяти метрах от жилого модуля – по антарктическим меркам, рядом. По антарктическим меркам при минус пятидесяти трёх и ветре, – это была другая планета.
Юки вышла из шлюза в термобалаклаве, очках, третьем слое перчаток и экзоскелетном жилете – не боевом, а рабочем, для теплоизоляции и поддержки при физической нагрузке. Обычный костюм персонала «Восток-7». Первый вдох снаружи всегда бил в лёгкие как электрошок – воздух такой плотный и холодный, что казалось: вдыхаешь не газ, а что-то с консистенцией. Она привыкла. Почти.
Буровая площадка – металлическая конструкция, защищённая от ветра с трёх сторон, – стояла над скважиной, как нефтяная вышка над скважиной, только направленная вниз. Дрейк – шотландец, главный буровой инженер, с красными от ветра щеками и руками, которые всегда выглядели чистыми, даже когда были в мазуте, – стоял у пульта управления и смотрел на индикаторы.
– Сорок восемь минут, – сказал он вместо приветствия. – Три сантиметра осталось до отметки.
– Характеристики материала изменились?
– Нет. Всё то же. Резонансный режим. – Он потёр переносицу через очки. – Странная вещь, Танака. Мы работаем с резонансной частотой 14,3 гигагерца – это стандарт для твёрдых пород. И материал реагирует. Понемногу, но реагирует. Но не так, как базальт или гранит – у тех резонанс на другой частоте.
– А на какой частоте он реагирует лучше всего?
Дрейк посмотрел на неё.
– Мы не проверяли. Фаулер сказал держаться стандартного режима.
– Понятно.
Она встала рядом с ним у пульта и стала смотреть на индикаторы. Дрейк не возражал. Они стояли молча – минуту, пять, двадцать. Ветер выл в металлических конструкциях. Бур работал внизу, и его работа передавалась через конструкцию как мелкая, постоянная дрожь – не слышимая ухом, но ощутимая подошвами, в костях.
В 13:27 Дрейк выпрямился.
– Контакт.
На индикаторе – изменение нагрузки. Бур прошёл через последний слой и вышел в пространство с другой стороны.
– Давление? – спросила Юки.
– Атмосферное, – сказал техник у второго пульта – молодой парень, она не помнила его имени. – Давление с той стороны атмосферное.
– Температура?
– Плюс восемь.
Юки замолчала. Плюс восемь. Под четырьмя километрами льда, в замкнутом пространстве, которое было изолировано от поверхности шестьдесят-семьдесят тысяч лет, – плюс восемь градусов.
Кто-то поддерживал температуру.
– Воздухозаборник, – сказала она. – Возьмите пробу воздуха с той стороны.
Дрейк кивнул технику, и тот начал настройку воздухозаборного модуля. Процедура занимала три-четыре минуты.
Юки достала планшет и открыла канал с лабораторией – Коскинен должен был быть на месте.
– Коскинен. Что у тебя по сейсмографу?
Пауза. Короткая.
– Интересно что-то. Зайди.
Она ушла с буровой в 13:44 – оставила Дрейка следить за воздухозаборником, попросила переслать результаты немедленно – и почти бегом вернулась к жилому модулю. Шлюз, тепловой удар перехода от минус пятидесяти к плюс восемнадцати, снятые перчатки и балаклава, коридор, дверь лаборатории.
Коскинен стоял у своего стола – первый раз за всё время, что Юки его знала, он не сидел, а стоял, и это само по себе было сигналом. На его экранах светились сейсмографические кривые – несколько окон одновременно, временные шкалы от десяти минут до шести часов.
– Смотри, – сказал он.
Юки подошла. Посмотрела на кривые.
Сейсмограф фиксировал колебания породы. Стандартная картина в Антарктике: лёгкие флуктуации от работы бура – регулярные, предсказуемые, – и фоновый шум. Всё это она видела и раньше.
Но сейчас в картине появилось что-то новое. На шкале последних сорока минут – с того момента, как бур достиг отметки 4,2 км и вышел в пространство с другой стороны, – сигнал изменился. Появились импульсы. Не от бура: работа бура давала равномерный монотонный след, как кардиограмма работающего мотора. Эти импульсы шли из другого источника – снизу, не сверху. Из того, что находилось там.
Они были неравномерными. Нарастающими.
Юки открыла таймлайн и начала смотреть – первый импульс, четырёхминутный интервал, второй импульс, трёхминутный интервал, третий – двухминутный.
Интервалы сокращались.
Кортикальный имплант – всегда работающий фоном, всегда отслеживающий паттерны – автоматически выделил закономерность синим маркером и начал считать. Цифры появились в периферии зрения: 4:03, 3:11, 2:24, 1:59, 1:41…
Она смотрела на экран, не в силах отвести взгляд. Что-то там, в четырёх километрах под антарктическим льдом, в полости с атмосферным давлением и температурой плюс восемь, что-то, законсервировавшее семьдесят тысяч лет назад биологический материал без единой мутации, – это что-то почувствовало контакт.
И отвечало.
Коскинен поднял голову от экрана. Посмотрел на неё. Потом – на кривую.
– Пульс, – сказал он.
Глава 2. Частота
В 13:41 по борту астероид сделал манёвр.
Это было невозможно, поэтому Аренс посмотрел на данные ещё раз.
Объект каталога – HD-2134-Кеплер 7719, временное обозначение, выданное автоматической системой наблюдения три недели назад. Полутораметровый кусок породы на высокой эллиптической орбите. Перигей – 22 000 км, апогей – за лунной орбитой. Не пересекается с «Фенриром» ни при каком разумном сценарии. Аренс знал об объекте с утра, когда имплант выдал плановый обзор орбитальной обстановки: семьдесят четыре активных объекта в секторе патрулирования, из них три требовали мониторинга, остальные – фоновый шум. 7719 числился в мониторинговом списке просто потому, что находился ближе двадцати тысяч километров.