Эдуард Сероусов – Интерстиция (страница 9)

– Это его гиппокамп. Видишь разницу?

Маркус видел. Вместо относительно однородного свечения с тёмными пятнами – мозаика из ярких и тусклых участков, хаотичная, без видимой структуры.

– Что это значит?

– Я не уверена. Такого паттерна нет в медицинской литературе. Это не амнезия в обычном понимании. Скорее… – Она подбирала слова. – Как если бы его память была перезаписана много раз. Слой за слоем. Новая информация поверх старой, поверх ещё более старой. Палимпсест.

– То есть он помнит больше, чем мы?

– Или меньше. Или иначе. Невозможно сказать без детального обследования, на которое он вряд ли согласится.

Маркус вспомнил взгляд Дмитрия – тот странный, узнающий взгляд, которым он смотрел на капитана. Как на человека, которого видел много раз.

– Почему он должен отказаться?

Лена выключила дисплей. Голографические образы растворились в воздухе.

– Потому что он что-то скрывает. Я врач – я вижу, когда люди лгут. Волков не лжёт напрямую, но недоговаривает. Много недоговаривает.

– Может, он просто… замкнутый?

– Может. А может – он единственный из нас, кто знает, что происходит. И молчит по какой-то причине.

Маркус подумал об этом. О человеке с перезаписанной памятью. О взгляде, который знал слишком много. О молчании, которое скрывало слишком многое.

– Ты сказала капитану?

– Пока нет. Хотела сначала убедиться. – Лена посмотрела на него. – Теперь убедилась.

– И что думаешь делать?

– Наблюдать. Ждать. Собирать данные. – Она пожала плечами – движение, лишённое эмоций, просто констатация. – Это всё, что мы можем сейчас.

Маркус нашёл Амару в биологической лаборатории.

Она сидела за рабочим столом, уставившись на экран, где медленно вращалась трёхмерная модель какой-то молекулы. При его появлении вздрогнула, обернулась – и Маркус увидел на её лице выражение, которое мог описать только одним словом: растерянность.

– Хольм, – сказала она. – Который час?

Странный вопрос. Маркус посмотрел на часы, встроенные в рукав комбинезона.

– Четырнадцать двадцать семь по корабельному.

Амара смотрела на него несколько секунд, не моргая. Потом перевела взгляд на собственные часы. Потом – на дисплей рабочей станции.

– Нет, – сказала она медленно. – Это невозможно.

– Что невозможно?

– Когда я села за этот стол, было одиннадцать. Одиннадцать ноль три. Я помню точно – смотрела на часы, начинала работу. И сейчас… – Она снова посмотрела на дисплей. – Сейчас должно быть около часа. Максимум – половина второго. Я работала два, может быть, три часа.

– Три часа и двадцать минут, – сказал Маркус. – По твоим расчётам.

– Да.

– Но прошло больше трёх.

– Прошло семь. – Голос Амары дрогнул. – Семь часов, Хольм. Я потеряла четыре часа. Просто… пропустила.

Маркус подошёл ближе. На экране всё ещё крутилась молекула – что-то сложное, многоуровневое, с сотнями связей.

– Ты теряла сознание? Засыпала?

– Нет! – Она встала, отодвинув стул с резким скрипом. – Я работала. Анализировала данные. Делала заметки. Вот, смотри. – Она указала на планшет, лежащий рядом. – Записи. С временны́ми метками.

Маркус взял планшет, пролистал записи. Первая – 11:07. Вторая – 11:23. Третья – 11:58. Четвёртая…

– Четырнадцать ноль девять, – прочитал он вслух.

Между третьей и четвёртой записью – провал в два с лишним часа. Никаких промежуточных отметок, никаких заметок. Просто скачок.

– Я не замечала, – прошептала Амара. – Я работала, думала, записывала – и вдруг поняла, что за окном… – Она осеклась. – То есть, за окном ничего, понятно. Но освещение. Оно изменилось. Стало ярче. Дневной цикл сместился.

– «Сократ», – позвал Маркус. – Ты фиксировал какие-либо аномалии в лаборатории биологии за последние семь часов?

– Фиксировал, – ответил ИИ. – Три эпизода нелинейного течения локального времени. Длительность: 47 минут, 1 час 12 минут, 58 минут. Совокупная разница между субъективным временем доктора Нкечи и корабельным временем – приблизительно три часа.

– Три, – повторил Маркус. – А она говорит о четырёх.

– Четвёртый эпизод, вероятно, остался незафиксированным. Сенсоры в этом помещении имеют области с пониженным покрытием.

Амара опустилась обратно на стул. Её руки слегка дрожали.

– Время здесь ненадёжно, – сказала она, будто пытаясь убедить саму себя. – «Сократ» говорил – нет фиксированной метрики. Это касается и пространства, и времени.

– Пространство я уже проверил. – Маркус рассказал ей о флуктуациях расстояний, о трёх разных измерениях одного коридора. Амара слушала, кивая – не удивлённо, скорее, с мрачным удовлетворением человека, чьи худшие подозрения подтвердились.

– Интерстиция, – сказала она, когда он закончил. – Пространство между циклами. Здесь нет законов – или законы другие. Мы существуем в… в промежутке. Как во сне, где время и расстояние – условности.

– Только это не сон.

– Нет. Не сон.

Маркус посмотрел на экран с молекулой.

– Что ты анализировала? До того, как потеряла время?

– Пыталась понять биохимию нашей амнезии. – Амара потёрла виски. – Лена дала мне образцы крови, спинномозговой жидкости. Я искала следы – химические маркеры, которые могли бы указать на механизм потери памяти. Нашла кое-что странное.

Она вызвала на экран новое изображение – график с несколькими пиками.

– Это спектральный анализ. Видишь этот пик?

Маркус видел – резкий всплеск на фоне относительно ровной линии.

– Что это?

– Не знаю. Вещество, которого не должно быть в человеческом организме. Не токсин, не метаболит, не лекарство. Что-то… другое. – Она увеличила пик. – Структура напоминает нейромедиатор, но с модификациями, которых я никогда не видела. Как если бы кто-то взял серотонин и переписал его на молекулярном уровне.

– «Игла»?

– Возможно. Или что-то связанное с ней. Или… – Амара замолчала.

– Или?

– Или мы сами. Может, мы сделали это с собой. Добровольно. До того, как забыли.

Маркус вспомнил слова Лены: «Это не случайная потеря. Это избирательное изъятие». Вспомнил мозг Дмитрия – палимпсест, слой за слоем перезаписанной информации.

– Зачем кому-то добровольно стирать собственную память?

– Не знаю. – Амара покачала головой. – Пока не знаю. Но я намерена выяснить.

Следующие несколько часов Маркус провёл, методично проверяя каждую систему корабля.

Это было то, что он умел. То, что давало ощущение контроля в мире, где контроль, похоже, был иллюзией. Он переходил из отсека в отсек, запускал диагностику, сверялся с показаниями, делал пометки в планшете. Реактор: норма. Система жизнеобеспечения: норма. Регенерация воздуха: норма. Водоочистка: норма. Освещение, гравитация, связь – всё работало, всё функционировало, как будто они находились на орбите Земли, а не в провале между мирами.

Корабль был в идеальном состоянии. Слишком идеальном, может быть. За месяцы – или годы – полёта должен был накопиться износ: мелкие поломки, замены деталей, следы ремонта. Но «Горизонт» выглядел так, будто только что сошёл со стапелей. Всё новое, всё блестящее, всё безупречное.