Эдуард Сероусов – Иммунитет (страница 5)

Он допил воду и пошёл к выходу.

Его дети жили в Женеве — здесь, в двух кварталах от Координационного центра, в квартире, которую он снимал для них, пока сам мотался между Женевой, Найроби и «Леммой». Арджун — семнадцать лет, первый год технического университета. Прия — четырнадцать, средняя школа с уклоном в биологические науки. Оба прошли коррекцию: Арджун — в четырнадцать, добровольно, сам решил; Прия — в двенадцать, тоже сама. Их мать прошла раньше, ещё до их рождения. Это было её решение. Патель его поддержал, потому что уважал её выбор. Потому что любил её, и любовь включала в себя уважение к тому, что она знала о себе лучше него.

Она умерла пять лет назад. Не от барьера, не от политики — от банальной аритмии, которую не поймали достаточно рано. Он оперировал её сам, потому что отказался доверить это кому-то другому, и проиграл, потому что иногда проигрывают, и это тоже был факт, с которым он продолжал жить.

Арджун открыл дверь раньше, чем Патель успел позвонить: мальчик отслеживал его геолокацию — не из тревоги, просто как протокол, чтобы открытой не ждать.

— Добрый вечер, — сказал Арджун. — Трансляцию смотрели. Хорошо.

— Спасибо.

Он вошёл. Квартира небольшая, аккуратная — дети держали порядок без напоминаний, это было свойством их характеров ещё до коррекции, просто теперь оно стало устойчивее. Арджун закрыл дверь, вернулся к своему рабочему месту у окна. Прия сидела на диване с учебником — бумажным, она предпочитала бумагу, это была одна из немногих странностей, которую он в ней любил.

— Ужин? — спросил он.

— Мы ели, — сказала Прия, не отрываясь от книги. — Тебе оставили в холодильнике. Третья полка.

— Спасибо.

Он прошёл на кухню. Открыл холодильник. Там был контейнер с рисом и овощами — Арджун готовил всегда аккуратно, порции рассчитывал правильно, никогда не пересаливал. Патель поставил контейнер в разогреватель и сел на кухонный табурет, не снимая пиджака.

Через минуту из гостиной вышла Прия с учебником под мышкой. Встала в дверях.

— Ты выглядишь уставшим, — сказала она. Не вопрос — констатация. Как её мать говорила — точно, без лишних слов.

— Да, — сказал он.

— Лекция была длинная?

— Нет. Лекция была нормальная. Просто устал.

Прия кивнула. Поставила учебник на столешницу — видимо, собиралась ещё почитать за ужином, — и присела напротив него.

— Тебе стоит больше спать, — сказала она.

— Стоит. Буду.

— Ты говоришь это каждый раз.

— Каждый раз это правда.

Лёгкая пауза. Прия посмотрела на него — прямо, без уклонения, взгляд у неё был материнский, и это каждый раз застигало его врасплох.

— Отец. Ты оптимально функционируешь?

Разогреватель пискнул. Патель встал, достал контейнер. Поставил на стол. Открыл.

— Нет, — сказал он. — Но кто-то должен функционировать неоптимально.

Прия смотрела на него секунду. Потом взяла учебник.

— Это не логично.

— Я знаю.

— Ты всегда так говоришь.

— Это каждый раз правда.

Он ел медленно, глядя в окно. Женева ночью — тихая, хорошо освещённая, без того специфического городского шума, который он помнил по детству в Мумбаи: крики, гудки, перекрывающиеся голоса, запах специй и горячего асфальта. Здесь была другая тишина: организованная, спланированная, архитектурно обоснованная. Красивый город. Эффективный.

Арджун появился в дверях кухни. Лёг плечом о косяк — этот жест остался с детства, когда он вот так же стоял и ждал, пока родители поговорят между собой. Сейчас он стоял и ждал, пока отец поест, — не из вежливости, просто понимал, что разговор нужно начинать, когда человек не голоден.

— Пап. Вопрос.

— Да.

— Ты сегодня сказал в зале — про два поколения. Что к тому времени всё изменится естественным образом. Но у тебя была оговорка — ты её почти не сделал, я в записи дослушивал. Что-то про эпигенетику.

Патель положил вилку.

— Ты внимательный.

— Я слушаю твои лекции с девяти лет.

— Да. — Он сложил руки на столе. — Оговорка была. Есть данные о том, что дети скорректированных родителей рождаются с изменённым паттерном экспрессии генов, связанных с нейропластичностью. Небольшие изменения. Пока статистически значимые, но не достаточно изученные, чтобы делать выводы.

— Это значит, что дети не скорректированных людей через поколение могут быть похожи на скорректированных?

— Это одна из гипотез.

— Ты в неё веришь?

Патель посмотрел на него. Семнадцать лет, первый курс технического университета, задаёт правильные вопросы в правильной последовательности — это от матери. Мать умела находить в разговоре именно ту точку, где собеседник хочет уйти в сторону.

— Я склонен считать её правдоподобной, — сказал он осторожно. — Механизм правдоподобный. Данных недостаточно.

— Но если она верна, то через два поколения это произойдёт само. Без программ. Без политики.

— Возможно.

— Тогда зачем программы?

Патель снова взял вилку. Это была старая привычка — занять руки, когда ответ требует времени.

— Потому что «через два поколения» — это пятьдесят лет. И у нас нет пятидесяти лет в запасе.

Арджун помолчал. Этот тип молчания Патель читал как «обрабатываю информацию, которая меняет уравнение».

— Ультиматум снова?

— Ультиматума нет. Но риск есть, и он не уменьшается со временем.

— Ты имеешь в виду прорывные попытки.

— В том числе.

Последняя попытка прорыва была восемь месяцев назад: группа экспансионистов с Марса запустила экспериментальный зонд с усиленным двигателем и методологией навигации, которая теоретически должна была обойти эффект расширения пространства. Теоретически. Зонд летит до сих пор. Расстояние до края барьера не уменьшается.

Но сам факт попытки — Консенсус его зафиксировал. Патель это знал из источников, которые не мог называть вслух. Консенсус фиксировал каждую попытку. И каждая попытка добавляла что-то в их расчёты — что именно, Патель не знал, но понимал, что это не в их пользу.

— Если экспансионисты сделают что-то достаточно серьёзное, — сказал он, — Консенсус может прийти к выводу, что ждать больше нельзя.

— И что тогда?

Патель посмотрел в окно.

— Тогда у нас не будет двух поколений.

Арджун кивнул. Молча вернулся к себе. Это тоже было его свойство: получив информацию, он уходил с ней, не требуя немедленного утешения. Патель его этому не учил — это просто было в нём, это было с ним и до коррекции. Коррекция только убрала тревогу, которая раньше сопровождала это одиночество мысли.

Арджун не страдал. Это было видно. Это было измеримо.

Патель съел ещё несколько ложек риса, потом закрыл контейнер. Не потому что наелся — просто аппетит ушёл в том месте разговора, где ушёл.

Ночью он не спал — это был его обычный режим, три-четыре часа, потом долгое лежание в темноте с мыслями, которые он не разрешал себе называть «тревогой», потому что если называть их тревогой — они становятся ею, а если называть их «рабочими задачами» — они остаются управляемыми.

Рабочие задачи.