Эдуард Сероусов – Иммунитет (страница 1)
Эдуард Сероусов
Иммунитет
Часть I: Экспозиция
Глава 1. Переключение
Я переключаюсь медленно. Всегда медленно — это не выключатель, это скольжение, как засыпать с открытыми глазами и наблюдать, как мир перестаёт быть собой.
Сначала уходят краски. Не физически — спектр остаётся тем же, нейронная обработка зрительной коры не меняется, я это знаю, я читала собственные сканы. Но что-то в интерпретации сдвигается: закат за иллюминатором из события становится явлением, из явления — данными. Длина волны, альбедо, угол рассеяния. Красиво в смысле «оптимально организовано», а не красиво в том смысле, для которого у меня нет точного определения в «безопасном» режиме, зато в «человеческом» оно занимает целую грудную клетку.
Потом уходит тревога. Это происходит примерно на третьей минуте, и в этот момент я всегда думаю: вот оно, вот ради чего половина человечества согласилась на клинику. Потому что в тот момент, когда тревога уходит, мир становится невыносимо простым. Задача. Ресурсы. Оптимальный путь. Никакого шума между условием и решением.
Кай сидит на раскладном стуле в метре от меня и наблюдает. Ей двенадцать лет, она закончила второй уровень прикладной математики и сейчас листает что-то на планшете, но я вижу, как она поглядывает — спокойно, без любопытства, которое было бы привычно для ребёнка. Просто фиксирует. Она похожа на меня в «безопасном» режиме, и это каждый раз меня — в «человеческом» режиме — накрывает с головой.
— Ты готова? — спрашиваю я.
Кай откладывает планшет. Кивает.
— Я готова. Ты уже начала?
— Почти. Ещё примерно две минуты.
— Хорошо.
Она складывает руки на коленях. Больше ничего — ни нетерпения, ни тревоги, ни того детского шевеления, которое я помню по фотографиям себя в этом возрасте. Кай умеет ждать, как умеет ждать прибор: без усилий, без потери качества. Я не знаю, хорошо это или нет. Я никогда не знаю, хорошо это или нет, потому что ответ зависит от того, в каком режиме меня спрашивают.
Переключение заканчивается.
Станция «Лемма» — это девятьсот метров стали и композита в точке Лагранжа L2, в полутора миллионах километров от ночной стороны Земли. Место выбрано за стабильность орбиты и за то, что отсюда хорошо виден барьер: в этой точке он перестаёт быть абстракцией в учебниках и становится горизонтом, за которым нет горизонта.
Тридцать четыре года я провела либо здесь, либо на тех орбитальных позициях, откуда «Лемма» смотрит как яркая звезда. Я родилась в Новосибирске, в год, когда человечество уже знало, что заперто, но ещё не решило, что с этим делать. Мне было восемь, когда появились первые клиники коррекции. Мне было двадцать три, когда я туда пошла.
Я вспоминаю об этом сейчас — в «безопасном» режиме — как о корректном решении на основе доступных данных. Неполная коррекция давала возможность работать на границе, быть переводчиком между режимами. Институт Контакта искал именно таких людей. Логично. Эффективно. Я вспомню это снова через двадцать минут — в «человеческом» — и буду думать что-то другое.
— Ты сейчас в «безопасном»? — спрашивает Кай.
— Да.
— И как?
Это хороший вопрос. Я думаю о нём секунду, прежде чем ответить. В «безопасном» режиме хорошие вопросы не теряют качества — я по-прежнему способна отличить точный вопрос от неточного, — но острота от этого не меняется. Острота чего? Остроты нет. Есть интерес в смысле «данная переменная требует дополнительного анализа».
— Функционально, — говорю я. — Отсутствие избыточного шума в процессе принятия решений. Эффективно.
— Ты так не говоришь обычно.
— Обычно я говорю иначе, потому что в «человеческом» режиме я использую другой регистр. Это не я стала другой — изменилась обработка семантических слоёв.
Кай кивает. Записывает что-то в планшет. Она ведёт наблюдения с семи лет — сначала в рамках школьного проекта, потом просто потому что так принято в нашем доме: фиксировать, что происходит, описывать точно. Я смотрю на неё и думаю в «безопасном» режиме: умный ребёнок, хорошая наблюдательность, правильная методология. Я смотрю на неё и не думаю ничего больше.
В семидесяти метрах отсюда, в блоке аналитики, мои коллеги разбирают данные сейсмографов с Европы. Последние три года Институт Контакта занимается именно этим: ищет аномалии внутри системы, которые могут косвенно указывать на активность по ту сторону барьера. Не сами искажения пространства — их мы видим отлично, — а флуктуации, которые могли бы означать что угодно, в том числе намерение. Разница между физическим процессом и намерением — вот что мы пытаемся описать уже шестьдесят лет, и у нас до сих пор нет инструментария.
Я думаю об этом сейчас — в «безопасном» — и вижу задачу. Недостаточность исходных данных. Необходимость новых методологий. Приоритет: средний. Вероятность прорыва в пределах ближайших пяти лет: низкая.
Я думаю об этом же — в «человеческом» — и вижу тюрьму, в которой нет стен, только горизонт, который отодвигается быстрее, чем ты к нему идёшь.
Барьер Консенсуса работает именно так. Не стена — топологическая аномалия. Пространство перед тобой расширяется быстрее скорости света. Четыре корабля до сих пор летят к краю, от которого не приближаются. Их сигналы приходят. Они докладывают данные. Они не понимают, что произошло, — или понимают, но продолжают лететь, потому что что ещё делать. Я читала расшифровки этих сигналов. Тихо. Методично. Данные, данные, данные — и иногда, в промежутках между пакетами телеметрии, что-то, что технически является отчётом, но читается как письмо из ниоткуда.
В «безопасном» режиме я думаю: интересный эксперимент с субъективным восприятием изоляции.
В «человеческом» я думаю: бедные, бедные.
— Мама, — говорит Кай.
— Да.
— Ты смотришь в иллюминатор уже четыре минуты.
Я смотрю на неё. В «безопасном» это выглядит как: «ребёнок корректно идентифицировал отклонение от нормы, уместное замечание». Улыбка не возникает автоматически, но я знаю социальный протокол и его применяю.
— Ты права. Давай продолжим.
Когда я говорю «переключение», я имею в виду конкретную нейрофизиологическую процедуру. Не метафору, не ощущение — процедуру, разработанную в 2061 году Институтом нейроинтеграции при финансировании Координационного Совета, официальное название которой — «управляемая когнитивная бифуркация, класс B». Меня модифицировали в двадцать три года: таргетированная интервенция в префронтальную кору, переднюю поясную, инсулярную область. Не подавление паттернов — создание управляемого переключателя.
Полная коррекция — она другая. Она убирает паттерны совсем: абстрактную индивидуализацию, экзистенциальную тревогу, то, что методология Института называет «неалгоритмическим скачком». Людей после полной коррекции я вижу каждый день. Они продуктивны. Они спокойны. Они хорошо друг с другом общаются, потому что шума меньше. Кай не прошла никакой процедуры. Кай такая от природы.
Это — центральная проблема, которую я не могу решить ни в одном из режимов.
— Объясни мне ещё раз, зачем ты это делаешь, — говорит Кай. Не «зачем ты сейчас переключаешься» — «зачем вообще».
— Я демонстрирую разницу.
— Разницу между чем и чем?
— Между двумя способами обрабатывать одну и ту же реальность.
— Но реальность одна.
— Да.
— Тогда один из способов обработки менее точен.
Пауза. В «безопасном» режиме я признаю: это логически корректно с определёнными допущениями. Точность определяется как соответствие модели наблюдаемым данным. Если «безопасный» режим исключает шум — он точнее. Если «человеческий» режим распознаёт паттерны, недоступные «безопасному» — нет.
— Это зависит от определения точности, — говорю я.
— Точность — это минимум ошибки.
— Ошибки в описании чего?
Кай думает. Это хорошо — она думает, а не просто ищет стандартный ответ.
— Реальности, — говорит она наконец.
— А что является частью реальности?
— То, что происходит.
— А то, что ты чувствуешь, когда что-то происходит, — это происходит?
Снова пауза. Чуть длиннее.
— Это нейрохимические процессы. Они происходят.
— Верно. И «человеческий» режим лучше их описывает.
— Но они создают помехи.
Я смотрю на неё. В «безопасном» режиме — да. В «человеческом» — нет. Это и есть весь вопрос.
— Да, — говорю я. — Они создают помехи.
Небо за иллюминатором — не то слово. «Небо» предполагает атмосферу, цвет, плотность воздуха. Здесь — вакуум, и то, что я вижу, — это звёзды и Земля и краешек лунного диска, и всё это немного тусклее, чем должно быть.
Это не кажется. Это измеримо.
Когда Консенсус установил барьер шестьдесят лет назад, он не перекрыл свет. Свет входит. Но свет не выходит: фотоны, покидающие Солнечную систему, упираются в расширяющееся пространство и теряются в нём. Это означает, что звёзды, которые я вижу, — это фотоны, залетевшие внутрь до установки барьера. Воспоминания. С каждым годом новые не прибавляются, а старые всё разбавляются темнотой.
Через сто сорок лет небо погаснет полностью.