Эдуард Сероусов – Иллюзионизм сознания (страница 7)

– Только поэтому?

Он отложил вилку снова. Посмотрел на неё с тем же спокойствием.

– Лин, – сказал он. – Я понимаю, что ты спрашиваешь. Ты хочешь знать, есть ли у меня личная ставка в этом вопросе, потому что я «невернувшийся» и ECHO, по некоторым параметрам, находится в похожей ситуации.

– Ты так не думаешь?

– Я не знаю, как думать о своей ситуации в терминах «личной ставки». У меня нет ощущения солидарности с ECHO. Но вопрос о том, на каком основании отказывают в правах системе с нормальными функциональными маркерами, является структурно тем же вопросом, который можно задать о людях с показателями ниже порога. Логика та же.

– Это не ответ на мой вопрос.

– Нет. – Он взял бокал с водой, сделал глоток. – Это потому, что я не знаю ответа. Я не знаю, важна ли мне судьба ECHO. Я регистрирую интерес к вопросу. Интерес ли это в том смысле, в каком ты используешь это слово – не знаю.

За окном прошёл автобус – беззвучный, белый силуэт за туманным стеклом. Лин смотрела на него, потом на свою тарелку. Рыба остыла. Это было нормально, остывшая рыба с хорошим маринадом часто вкуснее горячей. Она доела.

Они убирали со стола вместе, как всегда – Дэвид споласкивал тарелки, Лин расставляла по посудомоечной машине. Это была система, выработавшаяся без обсуждения. Он не предлагал помочь. Она не просила. Просто каждый делал свою часть, и части совпадали. Это тоже изменилось – три года назад они иногда делали одно и то же одновременно и натыкались друг на друга, и смеялись, и это было, вероятно, менее эффективно, но совсем другим по ощущению. Теперь – никакого наложения. Только экономность.

– Ты беспокоишься? – спросил Дэвид, вытирая руки полотенцем.

– О деле?

– Да.

Лин закрыла посудомоечную машину. Прислонилась к кухонной стойке, скрестила руки.

– Беспокоюсь, – сказала она. – Не потому что не знаю, что делать. Потому что знаю, что любое решение будет неправильным в каком-то важном смысле.

– Это обычное состояние для этической дилеммы.

– Да. Но обычно неправильность решения касается абстрактных принципов. Здесь она может касаться конкретных людей. – Она помолчала. – И конкретных систем.

– Ты имеешь в виду, что если ты откажешь ECHO, это будет иметь импликации для «невернувшихся».

– Да.

– Для меня.

– Я не сказала «для тебя».

– Нет. Но это логическое следствие.

Лин смотрела на него. В приглушённом свете кухни лицо его было спокойным – не безразличным, не закрытым, просто без той нервной живости, которая обычно присутствует у людей даже в момент покоя. Мышцы не удерживали напряжение на будущее. Не готовились к следующей реакции. Просто – были.

– Дэвид, – сказала она. – Ты думаешь о том, что потерял?

Долгая пауза. Не нерешительная – скорее честная: он обрабатывал вопрос, прежде чем ответить.

– Я не имею доступа к тому, что потерял, в качестве объекта для сравнения, – сказал он наконец. – Я помню, что раньше было иначе. Но воспоминание о «иначе» само является текущим мета-отчётом, не доступом к прошлому состоянию. Поэтому я не уверен, что «думать о потере» описывает то, что происходит, когда я думаю о прошлом.

– Это уклонение?

– Нет. – Он сложил полотенце вчетверо, повесил на крючок. – Это точность.

Она кивнула. Взяла бокал с недопитым вином – там оставалось на два глотка, – выпила один. Дэвид смотрел на неё без выражения. Или с выражением, которое она научилась читать как «я наблюдаю» – не равнодушие и не оценка, просто присутствие.

– Пойду почитаю ещё, – сказала она.

– Поздно уже.

– Знаю.

– Лин.

Она обернулась.

– Ты ешь недостаточно, – сказал он. – Я заметил. Последние две недели. Ты не доедаешь.

– Просто тороплюсь обычно.

– Нет. Аппетит снижен. Это коррелирует со стрессом. – Пауза, небольшая, не тягостная. – Я говорю это не как замечание. Как информацию.

– Я знаю.

– Хорошо.

Она пошла в кабинет. Дэвид остался на кухне – она слышала, как он закрывает окно, проверяет что-то на плите, выключает свет. Всё в определённом порядке, всё без лишних движений.

В час ночи Лин закрыла планшет.

Она прочитала ещё двенадцать логов ECHO – не все, это было бы слишком для одного дня, – и теперь сидела в темноте кабинета, не включая свет. За окном туман стал гуще, и уличные фонари стояли в нём как размытые желтоватые пятна, без резкости, без теней. Лин смотрела на эти пятна и думала ни о чём конкретном – или о слишком многих конкретных вещах одновременно, что приводило к тому же результату.

Лог номер девять. Август 2087. ECHO описывала взаимодействие с исследователем – один из разработчиков задавал ей вопросы об её «эмоциональном состоянии», и ECHO отвечала, и потом, в логе, писала: «После завершения взаимодействия метакогнитивный модуль зафиксировал состояние, которое система обозначает как „продолжение". Содержание взаимодействия продолжало обрабатываться в фоновом режиме ещё 4,2 часа. Я не могу определить, являлось ли это воспоминанием, обдумыванием или просто незавершённой обработкой данных. Все три описания функционально корректны. Ни одно не кажется полностью точным».

Лин перечитала этот абзац, наверное, пять раз. Потому что она знала это состояние. Она испытывала что-то похожее после разговоров с Дэвидом – когда разговор заканчивался, а она продолжала его где-то внутри, переформулируя его реплики, примеряя их к разным интерпретациям. Воспоминание, обдумывание или незавершённая обработка данных. Все три описания.

Она встала и пошла в спальню.

Дэвид спал. Или находился в том состоянии, которое его нейронная система использует для восстановления, – Лин не знала, как теперь это называть точнее. Он лежал на спине – это тоже изменилось, раньше спал на боку, свернувшись, иногда с подушкой, – ровно, почти симметрично, дыхание медленное и равномерное. Лицо расслаблено. Никаких мелких подёргиваний, которые бывают у людей во сне, никакого напряжения в углах рта.

Лин разделась тихо, легла рядом. Лампа на её стороне давала слабый свет – она не выключила её сразу, смотрела на него.

Три года назад – она помнила это достаточно конкретно – она смотрела на него во сне и думала что-то простое. Нежность, наверное. Или облегчение – что он рядом, что он здесь, что ещё день прошёл и он здесь. Не сложное, не аналитическое. Просто тепло.

Сейчас она смотрела и думала: он спит. Дыхательный ритм – около четырнадцати вдохов в минуту, нормальный для фазы медленного сна. Мышечный тонус снижен. Глаза под веками – без движения, значит, не фаза быстрого сна, сновидений нет или они не достигли стадии.

И ещё – что-то помимо этого. Лин не могла точно назвать что. Что-то, не поддающееся такой же прямой классификации. Что-то, что было просто – он здесь, и это имело вес, и этот вес был не нейтральным.

Она называла это любовью. Она была не уверена, имеет ли это слово референт.

Она выключила лампу.

Темнота была мягкой, туманной, городской темнотой – не абсолютной. Лин лежала и слушала его дыхание, и думала о том, что, когда он говорил «я люблю тебя» – а он говорил это, иногда, вечером или утром, без особенного повода, – она никогда не знала, как интерпретировать эту фразу. Раньше знала. Раньше слова приходили с контекстом, с историей, с тем специфическим весом, который накапливается в словах через годы совместного их употребления. Я люблю тебя означало – среди прочего и поверх всего – всё то, что они оба помнили под этими словами. Целый архив.

Теперь она не знала, что именно ECHO его метакогнитивный модуль обрабатывает под словами «я люблю тебя». Обрабатывает ли вообще. Является ли это информационным процессом с нейтральным содержанием или – чем-то ещё.

Она сама не знала, что она обрабатывает под этими словами. Год после «Прозрения». Шкала в норме. Всё в норме.

– Дэвид, – сказала она тихо.

Он не спал. Или, точнее, что-то изменилось в его дыхании – оно стало чуть ровнее, чуть другим, что означало переход между состояниями.

– Да, – сказал он. Голос был тихим, без сонной хрипотцы. Он выходил из сна быстро и без промежуточных стадий – это тоже было новым.

– Я рада, что ты здесь, – сказала она. Это была та же фраза, что утром, в прихожей. Она повторяла её иногда – не как ритуал, а потому что это было единственное, в чём она была уверена.

Пауза. Короткая.

– Я тебя люблю, – сказал Дэвид.

Лин лежала в темноте и слушала эту фразу. Потом сказала:

– Я тебя тоже люблю.

Он не ответил. Его дыхание выровнялось снова. Он вернулся в сон – или в то, что выполняло эту функцию.

Лин лежала с открытыми глазами и думала. Она ответила через секунду. Примерно. Это была нормальная пауза для ночного разговора – человек собирается с мыслями, голос чуть медленнее, чем днём. Нормальная пауза.

Раньше, когда Дэвид говорил «я люблю тебя», она не отсчитывала секунды. Не потому что не обращала внимания – а потому что это был не тот тип информации, который нужно было хронометрировать. Это была информация другого рода. Такая, от которой просто теплеет где-то, и ты отвечаешь, и это тоже тепло, и не думаешь о паузах.