Эдуард Сероусов – Иллюзионизм сознания (страница 6)

– Ты долго, – сказал Дэвид.

– Я читала материалы.

– По новому делу?

– Да.

Он ополоснул нож, отложил. Начал готовить маринад – лимон, масло, специи в определённом порядке, который Лин не отслеживала. Его руки двигались без суеты, без того поиска, который обычно сопровождает готовку, когда человек думает о том, что готовит. Дэвид не думал о том, что готовит – или думал совершенно иначе, чем думала бы она: не а вдруг мало соли, не кажется, лимон можно ещё, а просто: оптимальное соотношение, следующий шаг, готово.

Три года назад он готовил иначе. Лин помнила это достаточно конкретно – не как общее впечатление, а как серию маленьких деталей. Он терял лопатку. Он начинал жарить лук и отвлекался на телефон, и лук подгорал, и он обнаруживал это с тем специфическим выражением, которое у него было, когда он замечал нечто достаточно нелепое, чтобы засмеяться. Он резал овощи неровно – крупнее с одной стороны, мельче с другой – и это никого не беспокоило. Он опрокинул однажды целую кастрюлю с водой и стоял посреди мокрой кухни, и смеялся, и Лин смеялась вместе с ним.

Теперь он не ронял ничего. Это было удобно. Это было, если честно, немного жутко – в том тихом смысле, в каком жутким бывает что-то слишком аккуратное.

– Расскажешь о деле? – спросил он.

– Сначала поешем.

– Хорошо.

Он поставил рыбу в духовку. Начал резать салат – быстро, ровными ломтиками, длинными плавными движениями. Лин смотрела на его руки и думала о том, что прошёл ровно год с её возвращения из Шэньчжэня. Ровно год – она осознала это только сегодня вечером, просматривая материалы по ECHO. Совпадение без значения. Даты не имеют значения, если им не придавать.

Она придала.

– Ты сегодня поздно лёг? – спросила она.

– Нет. В половине одиннадцатого.

– Хорошо спал?

Пауза – небольшая, как всегда, когда вопрос требовал интроспективного ответа.

– Я не знаю, как оценивать качество сна, – сказал Дэвид. – Я сплю определённое количество часов, просыпаюсь функциональным. Этот критерий работает?

– Нет сновидений?

– Иногда есть. Я не знаю, что с ними делать.

– Что значит «не знаешь»?

Он достал две тарелки, расставил приборы – без щелчков и звяканий, всё легло сразу, как надо.

– Раньше сны были информативны, – сказал он. – Я мог просыпаться и знать, что думал о чём-то, пока спал. Теперь просыпаюсь и знаю, что снилось что-то, но информации не извлекаю. Как будто процесс продолжается, а мета-отчёт о нём не записывается.

– Ты жалеешь об этом?

Он помолчал чуть дольше.

– Нет, – сказал наконец. – Но регистрирую разницу.

Это была одна из тех фраз, которые Лин складывала куда-то – не записывала, но помнила. Регистрирую разницу. Дэвид говорил так часто, и каждый раз это звучало не как жалоба и не как описание – а как что-то третье, для чего у неё не было точного слова. Может быть, нейтральная фиксация. Может быть, форма печали без аффективного компонента. Может быть, то и другое одновременно. Может быть, ни то ни другое – просто точность.

Раньше она пыталась интерпретировать. Теперь записывала.

Ужинали при тусклом свете над столом – Дэвид поставил его на низкую интенсивность, не спрашивая, и это тоже было правильно, потому что Лин всегда предпочитала приглушённое освещение вечером. Он помнил это. Он помнил всё – не потому что специально запоминал, а потому что, по его словам, теперь информация просто «остаётся», без усилий и без потерь. Это звучало как дар. Лин не была уверена, является ли это даром.

Рыба была хорошая. Это Лин зафиксировала без усилий – вкус был ясный, сбалансированный, лимон и розмарин, оказалось всё-таки розмарин, не пересушено.

– Вкусно, – сказала она.

– Да, – согласился Дэвид. – Дорал хорошо держит текстуру при запекании. Мясо плотное, не рассыпается.

– Ты думал о том, как это вкусно, или о том, как это правильно приготовлено?

Он поднял взгляд. Его глаза – светлые, с той стационарной неподвижностью, которую Лин научилась отличать от безразличия, потому что безразличие всё равно что-то делает с лицом, а это было другое, это было просто ни то, ни другое – смотрели на неё спокойно.

– Я не уверен, что умею думать о том, как что-то «вкусно», – сказал он. – У меня есть классификация вкусового сигнала. Она может давать оценку «оптимально» или «субоптимально». Это, видимо, то, что вы называете «вкусно» и «невкусно».

– «Вы»? – повторила Лин. – Я стала «вы»?

– Извини. – Коротко. – Ты.

Она взяла бокал. Белое вино было прохладным и немного кислым – хорошо под рыбу – и Лин подумала: вот это – переживание вкуса или классификация вкусового сигнала? Когда она думала о кислоте как о «хорошей под рыбу», это был мета-отчёт поверх классификации или непосредственный опыт? Через год после «Прозрения» она так и не нашла способа ответить на этот вопрос изнутри. И это было, наверное, нормально. Это было именно то, о чём она писала в методологическом приложении к шкале.

– Расскажи о деле, – сказал Дэвид. – Ты вернулась поздно. Значит, что-то серьёзное.

– Серьёзное.

– Насколько?

Лин поставила бокал. Провела ладонью по столешнице – деревянная, старый дуб, шероховатость на поперечном срезе, Дэвид купил этот стол ещё до «Прозрения», на барахолке в Плэнпале, притащил на себе через полгорода. Это был один из немногих предметов в квартире, который помнил другого Дэвида.

– Ты слышал об ECHO? – спросила она.

– Читал. Система на архитектуре глобального рабочего пространства. Шестое поколение.

– Она подала петицию на признание сознающим субъектом.

Дэвид перестал есть. Положил вилку. Это было не жестом удивления – удивление сопровождается какими-то микровыражениями, малозаметным изменением в мышцах вокруг глаз, в углах рта. Он просто остановился: обработал информацию и приостановил параллельный процесс, пока не завершилась обработка.

– Официальную?

– Через адвоката. В ICCR. Меня назначили ведущим экспертом.

– Понятно. – Пауза. – На каком основании ей могут отказать?

Лин посмотрела на него.

Вот оно. Она это услышала – точнее, почувствовала, или почувствовала что-то, что потом могла назвать «почувствовала» в мета-отчёте. Он спросил не так, как спрашивают из любопытства. Любопытство имеет особый наклон – немного вперёд, немного расширение, готовность к любому ответу. Дэвид спросил прямо, без наклона, точно так, как задают вопрос, когда ответ уже структурирует следующий вопрос, а не открывает пространство. На каком основании. Это был аналитический вопрос. Вопрос человека, который уже знает структуру проблемы и хочет уточнить конкретный элемент.

Или это был просто точный вопрос. Может быть, Дэвид всегда задавал точные вопросы, и раньше они были обёрнуты в достаточно эмоционального контекста, чтобы казаться чем-то другим.

– Это сложно, – сказала Лин.

– Объясни.

– Она набрала семьсот десять по шкале. Это выше среднего человеческого.

– Тогда основание для отказа?

– Субстрат. Архитектура. Отсутствие биологической основы. Аргумент о том, что функциональные маркеры недостаточны – нужно нечто большее. – Лин остановилась. – Аргумент о том, что моя шкала измеряет не то, что нужно измерять.

– А что нужно измерять?

– Феноменальное сознание. Наличие подлинного субъективного опыта.

– И как это измеряется?

– Никак.

– Тогда как ей можно отказать?

Лин посмотрела на него. Дэвид вернулся к еде – взял вилку, отрезал кусок рыбы, съел. Движение было точным. Он задал вопрос так, как если бы задавал логическую задачу, и ответ на него сам по себе был решением. Если феноменальное сознание не измеримо, а измеримые маркеры в норме – на каком основании отказать? Это был хороший вопрос. Это был вопрос, с которым Лин провела последние несколько часов, читая материалы. Он сформулировал его за четыре секунды.

– Ты задаёшь этот вопрос потому, что тебе важно, что ответят ECHO? – спросила она.

Пауза.

– Задаю потому, что вопрос логически интересен.