Эдуард Сероусов – Громкость тишины (страница 22)

Он сидел напротив неё и улыбался. Спокойно. Как человек, у которого всё хорошо, который пришёл на встречу с кем-то, кого знает, и рад этой встрече, и ожидает от неё того, что обычно ожидают от встреч: разговора, кофе, информации. Ничего больше.

– Хорошо выглядишь, – сказал он.

– Ты тоже.

Пауза. Первая из многих. Фатьма подошла, приняла заказ: Тобиас попросил чай. Зелёный, без сахара. Маре отметила: раньше он пил кофе. Тройной эспрессо, с сахаром, иногда два подряд, когда «серая линза» была особенно густой. Кофе был его способом продирать дырки в тумане – кофеин, стимуляция, временная ясность. Сейчас – зелёный чай. Напиток людей, которым не нужно продираться.

– Как ты? – спросил он. Вопрос прозвучал так, как звучат вопросы в вежливом разговоре: формула, протокол, последовательность слов, выполняющая социальную функцию. Он хотел знать – но хотел знать так, как хотят знать о погоде. Не из глубины – с поверхности.

– Работаю, – сказала Маре. – Лекции, статьи. Обычное.

– Хорошо.

– А ты?

– Хорошо. – Он кивнул. Сделал глоток чая, который Фатьма принесла быстро, как если бы почувствовала, что этому столику нужна помощь. – Я работаю в центре. Музыкальная терапия.

– Ты всё ещё… – Маре начала и остановилась. Она хотела спросить: «Ты всё ещё работаешь с пациентами с деменцией?» – но слово «деменция» споткнулось о что-то во рту, застряло. Потому что деменция – это потеря памяти. Потеря сложности. Упрощение. То, с чем Тобиас боролся каждый день, сидя у постели стариков и играя им музыку, которую они помнили только телом, – было тем же, что происходило сейчас. С ним. Со всеми.

– В центре «Нового рассвета», – договорил он за неё. Без смущения. Без вызова. Как сообщают адрес. – Музыкальная программа. Я провожу сессии. Групповое пение, ритм, синхронизация. Людям нравится.

Маре пила кофе. Он остыл – она не заметила когда. Горький, без сахара, без вкуса, без цвета.

– Тобиас, – сказала она. Тщательно, как идут по льду: шаг, проверка, шаг. – Я хотела поговорить. О… нас. О том, что было.

Он посмотрел на неё. Прямо, открыто. Без настороженности, которая была раньше – раньше каждый разговор «о нас» был минным полем, и они оба это знали, и он смотрел так, как смотрят на минное поле: с уважением и страхом.

Сейчас – просто смотрел.

– Конечно, – сказал он. – О чём?

О чём. Маре подавила звук – не смех, не всхлип, что-то среднее, непроизвольное, неклассифицируемое. «О чём» – два слова, которые означали: он не знает. Не понимает, о чём она хочет говорить, когда говорит «о нас». Потому что «нас» – в том значении, которое она имела в виду, – для него не существовало.

– Ты помнишь, как мы познакомились? – спросила она. Начала с простого. С фактов. Факты, может быть, остались.

– Да. – Он кивнул. – Конференция. Ты выступала. Я был в зале. Мы разговаривали потом. О музыке и языке.

– Что ты помнишь?

Он задумался. Искренне – Маре видела: он действительно копался в памяти, как роются в ящике, ища нужную вещь.

– Ты была в синем, – сказал он. – Синее платье. Мы сидели в холле. Ты рассказывала о синестезии. Мне было интересно. Я спросил, есть ли цвет у музыки Баха. Ты сказала – тёмно-золотой, как старый мёд.

Маре кивнула. Он помнил. Факты – помнил. Синее платье (правда, оно было не синим – тёмно-зелёным, но это неважно). Холл конференц-центра. Бах. Тёмно-золотой.

– Что ты чувствовал? – спросила она. – Тогда. Когда мы разговаривали.

Пауза. Длиннее предыдущей. Тобиас повернул чашку – четверть оборота, как Лиам свой стакан, и Маре вздрогнула от совпадения жестов.

– Интерес, – сказал он. – Мне было интересно. Ты рассказывала интересные вещи.

– А кроме интереса?

Он подумал. Добросовестно, видимо. Маре видела это по глазам – они не бегали, не уклонялись. Он искал.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Наверное, ещё что-то. Но я не помню что. Давно было.

«Давно было». Семь лет. Семь лет назад она сидела в синем – зелёном – платье и рассказывала незнакомому человеку о цвете музыки Баха, и этот незнакомый человек смотрел на неё так, что она видела – буквально, физически, синестетически – как в его взгляде рождается цвет, которого она раньше не встречала. Не у других людей. Только у него. Тёмно-коричневый с медным отливом – его основной тон – и поверх него: что-то лёгкое, прозрачное, похожее на рассветный туман над водой. Она потом искала этому цвету имя и не нашла. Назвала его «предчувствие-нежности»: не нежность, ещё не нежность, но – возможность нежности. Обещание.

Семь лет. Давно.

– Тобиас, – сказала она. Шаг. Проверка. Шаг. – Ты помнишь февраль? Три года назад. На кухне.

Он кивнул. Сразу, без паузы. Маре выдохнула – она не заметила, что задержала дыхание.

– Помню. Я плохо спал тогда. Кошмары. – Он сделал глоток чая. – Сейчас сплю хорошо.

– Ты сидел в темноте. Я пришла. Мы молчали сорок минут.

– Да. – Снова кивок. Спокойный, подтверждающий. Как подтверждают данные в отчёте.

– Потом ты сказал: «Я не знаю, как это назвать».

Тобиас посмотрел на неё. Она ждала – чего? Вспышки. Трещины в ясности. Тени того, что было, – проступающей сквозь гладкую поверхность. Она ждала, что эти слова – его слова, сказанные его голосом в ту ночь – проткнут что-то. Что он вздрогнет, или нахмурится, или замолчит на мгновение дольше обычного.

– Возможно, – сказал он. – Я не помню точные слова. Но я помню, что мне было плохо. Кошмары, бессонница. Период был тяжёлый.

– А я ответила: «Не надо называть».

– Ладно, – сказал он. Не в смысле «я помню» – в смысле «я принимаю эту информацию». Как принимают посылку на почте: расписался, забрал, пошёл.

Маре смотрела на него. На его лицо – спокойное, открытое, без тени. На его руки – расслабленные, лежащие на столе, без той привычной напряжённости, с которой он раньше держал чашку (слишком крепко, как если бы боялся, что она выскользнет, как если бы мир мог выскользнуть). На его глаза – тёмные, ясные, смотрящие на неё без настороженности и без глубины.

– Что ты чувствовал? – спросила она. – В ту ночь. На кухне. Когда мы молчали.

Пауза. Он думал. Чашка, четверть оборота.

– Плохо, – сказал он наконец. – Чувствовал плохо. Сейчас чувствую хорошо.

Маре молчала. «Плохо». «Хорошо». Два слова. Два полюса. Между ними – всё, что когда-то было. Вся вселенная февральской ночи: темнота кухни, гудение холодильника, жёлтый круг фонаря на снегу, его дыхание – медленное, как будто учился заново, – и её присутствие рядом, и молчание, которое не было отсутствием разговора, а было чем-то другим, чем-то, что имело вес, и температуру, и цвет. Индиго.

Всё это – между «плохо» и «хорошо». Уместилось. Сжалось. Растворилось. Как если бы кто-то взял океан и описал его двумя словами: «много воды».

– Это всё? – спросила Маре. Голос – ровный. Она удивилась: ожидала, что будет дрожать. Не дрожал. Может быть, то, что дрожит, уже ослабло. Может быть, тремор требовал категорий, которых у неё осталось недостаточно.

Тобиас посмотрел на неё. Чуть наклонил голову – жест, который она помнила: раньше он наклонял голову, когда пытался понять что-то, что ускользало. Когда чувствовал, что собеседник имеет в виду больше, чем говорит, и он – за своим стеклом, за серой линзой – пытается разглядеть невысказанное.

– А что ещё должно быть? – спросил он.

Четыре слова. Маре услышала их – и каждое упало на дно, как камень в колодец, и тишина после была тишиной глубокого колодца: гулкая, пустая, бесконечная.

«А что ещё должно быть».

Он не издевался. Не провоцировал. Не защищался. Он спрашивал – искренне, с тем лёгким недоумением, которое бывает, когда кто-то ожидает от тебя большего, чем ты можешь дать, и ты не понимаешь – чего? Что ещё можно сказать о ночи, в которую ты плохо спал? Ты спал плохо. Теперь спишь хорошо. Что ещё?

Маре хотела ответить. Хотела сказать: между «плохо» и «хорошо» была целая жизнь. Была ночь, в которой ты сидел в темноте, и я пришла, и мы молчали, и в этом молчании было больше, чем в любых словах, которые мы когда-либо говорили друг другу. Был цвет, который я видела, – индиго, глубокий, почти чёрный синий с пурпурным отливом, – и этот цвет был не украшением, не метафорой, не галлюцинацией моего перегруженного мозга, а тем, что было между нами. Присутствием. Пониманием. Мостом.

Она хотела сказать: «Между "плохо" и "хорошо" – пропасть. И эта пропасть была нашим домом».

Не сказала. Потому что слова, которые ей нужны, – «пропасть», «мост», «присутствие», «понимание-без-слов» – были слишком сложными для разговора, в котором «плохо» и «хорошо» исчерпывали весь доступный спектр. Она говорила бы на языке, который он больше не понимал. Как объяснять цвет слепому. Как описывать музыку глухому. Как рассказывать о тоске человеку, для которого тоска – это «плохо».

– Ничего, – сказала она. – Нет. Всё правильно.

Тобиас улыбнулся. Расслабился – она увидела, как что-то в его плечах отпустило, как если бы он прошёл мимо чего-то, что могло быть опасным, и обнаружил, что опасности нет. Облегчение. Простое, ясное облегчение.

Фатьма подошла, спросила, нужно ли ещё что-нибудь. Тобиас заказал второй чай. Маре покачала головой. Фатьма ушла, бросив на Маре взгляд – быстрый, профессиональный, считывающий. Хозяйка кафе, двадцать лет наблюдающая за парами за столиками: она видела всё. Увидела и сейчас – что именно, Маре не знала. Может быть – двух людей, которые были вместе и теперь не вместе. Стандартный сюжет. Если бы Фатьма знала, как они не вместе, – стандартного не осталось бы ничего.