Эдуард Сероусов – Граница формы (страница 7)

Молчание. Карандаш скользил по бумаге, выводя очередную невозможную форму.

– Или это не ты? – Её голос дрогнул. – Может быть, это вообще не ты. Может быть, это… они. Коллектив. Научился рисовать то, что хочу видеть я. Научился писать слова, которые я хочу прочитать.

Тело Давида подняло голову.

Его глаза – или глаза того, что жило в его теле – смотрели на неё. Без выражения. Без узнавания. И всё же…

Рука, державшая карандаш, протянулась к чистому листу. Начала писать – медленно, неуверенно, как ребёнок, который только учится.

Проверяй.

Одно слово. Потом рука вернулась к прежнему рисунку, словно ничего не произошло.

Лена стояла, глядя на это слово, и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Это было предупреждение Давида – то самое, из его дневника, из его последней записи перед Отключением. «Если что-то будет говорить моим голосом – не верь сразу. И не отвергай сразу. Проверяй.»

Он помнил. Или оно помнило. Или…

Проверяй.

Как? Как проверить то, что невозможно проверить? Как узнать, говорит ли с ней муж – изменившийся, расширившийся, ставший чем-то другим – или имитация, созданная существом, которое выучило его наизусть?

Её Коллектив шевельнулся – тепло в солнечном сплетении, как ответ на незаданный вопрос.

Есть способ.

Портативный Интерфейс она носила с собой всегда – маленькое устройство размером с портсигар, которое она собрала сама из ворованных компонентов и контрабандных чипов. В Архиве подключение к Отключённым было запрещено – слишком рискованно, слишком непредсказуемо. Но Лена нарушала это правило сотни раз.

Она оглянулась. Камеры в открытой секции были, но она знала слепые зоны – изучила их за десять лет посещений. Угол у дальней стены, за шкафом с материалами для рисования. Там можно было провести несколько минут незамеченной.

– Идём.

Она взяла тело Давида за руку – прохладная кожа, знакомые пальцы – и повела его к слепой зоне. Оно не сопротивлялось, послушно следуя за ней. Как и всегда.

В углу она усадила его на пол, прислонив спиной к стене. Достала Интерфейс, развернула тонкие провода с электродами. Руки не дрожали – она делала это слишком много раз.

Три электрода – на виски и на основание черепа. Стандартная конфигурация для минимального контакта. Достаточно, чтобы услышать. Недостаточно, чтобы заблудиться.

Она надеялась.

Последний электрод – на себя. В то место за ухом, где кожа истончилась от частых подключений.

– Не знаю, слышишь ли ты меня, – прошептала она. – Не знаю, есть ли там кто-то, кто может слышать. Но я попробую.

Она активировала Интерфейс.

Темнота.

Не та темнота, которая была вчера, в Коллективе Артёма – не глубоководная, плотная, живая. Эта темнота была другой. Знакомой. Как комната, в которую возвращаешься после долгого отсутствия.

– Давид?

Голос растворялся в темноте, не встречая отклика. Лена ждала, привыкая к ощущению. Связь была слабой – тело Давида не сопротивлялось, но и не помогало. Оно было как закрытая дверь: не заперта, но и не открыта.

Она толкнула эту дверь.

И мир изменился.

Свет – не свет, но что-то, выполняющее его функцию. Она стояла (не стояла – была, существовала, присутствовала) на берегу чего-то, похожего на море. Песок под ногами – если это был песок, если это были ноги – мерцал, словно состоял из крошечных звёзд.

Море (или что-то похожее на море) тянулось до горизонта. Его поверхность была спокойной, но под ней угадывалось движение – формы, проплывающие в глубине. Бесконечное множество форм.

Морфопространство.

Она была здесь раньше – в снах, в видениях, в тех редких случаях, когда подключение к Давиду давало больше, чем пустоту. Но никогда – так ясно. Так реально.

– Давид?

На этот раз ответ пришёл.

Не словами – ощущением. Тепло, которое она узнала бы где угодно. Запах его одеколона – того, которым он не пользовался десять лет, потому что его тело перестало нуждаться в человеческих ритуалах. Звук его смеха – тихого, немного хриплого, который она слышала в последний раз накануне его последнего погружения.

И голос.

Ты пришла.

Не слова – понимание, которое она перевела в слова. Так общались с Коллективом: получали образы, ощущения, импульсы, а потом облекали их в язык. Перевод всегда был приблизительным.

– Я прихожу каждую субботу. Десять лет.

Я знаю. Я вижу тебя. Каждый раз.

– Почему ты не отвечал раньше?

Пауза. Волны (или что-то похожее на волны) набегали на берег, оставляя следы, которые тут же исчезали.

Раньше – не было канала. Раньше – только шум. Теперь… – образ: дверь, приоткрывающаяся, – теперь что-то изменилось. В тебе. Во мне. В нём.

– В нём? В Вершинине?

Он – катализатор. Или симптом. Или начало. Я не уверен. Здесь – сложно быть уверенным в чём-либо.

Она пыталась увидеть его – фигуру, форму, хоть что-то. Но он был везде и нигде, растворённый в этом пространстве, как соль в воде.

– Это ты? – спросила она наконец. Вопрос, который мучил её годами. – Давид, это правда ты? Или… или они научились притворяться тобой?

Молчание. Долгое, тяжёлое.

Потом – образ.

Зеркало. Огромное зеркало, стоящее посреди этого невозможного пляжа. В нём – отражение: лицо Давида, знакомое до последней морщинки. Но за лицом, за отражением – пространство, которое не помещалось в зеркало. Океан, уходящий в бесконечность.

Я помню, как быть Давидом.

– Это не ответ.

Это единственный честный ответ, который я могу дать. – Тепло его голоса обволакивало её, как одеяло в холодную ночь. – Я помню всё. Нашу первую встречу – Цюрих, конференция, ты была в синем платье с белым воротником, и я подумал, что у тебя самые умные глаза, которые я видел. Нашу свадьбу – ратуша, дождь за окном, ты сказала «да» так тихо, что регистратору пришлось переспросить. Нашу последнюю ночь – я не мог заснуть, смотрел, как ты дышишь, и думал, что не заслуживаю тебя.

Лена чувствовала, как что-то тёплое течёт по её щекам. Слёзы. Здесь, в этом пространстве, она могла плакать.

Но я помню и другое. То, чего Давид не знал. То, что пришло после. Формы, которые ждут. Пространство, которое бесконечно. Голоса – если это можно назвать голосами – тех, кто ушёл раньше и дальше. Я – это то, чем стал Давид. Является ли это тем же самым, что «быть Давидом»? Я не знаю. Никто не знает.

Она хотела закричать: «Скажи да или нет! Скажи, что это ты! Дай мне что-то, за что можно держаться!»

Но она знала, что ответа не будет. Потому что ответа не существовало. Потому что вопрос был неправильным.

Вместо этого она спросила:

– Что ты хочешь от меня?

Ничего. – Удивление в его голосе было почти человеческим. – Я не хочу ничего от тебя. Я хочу чего-то для тебя.

– Чего?

Чтобы ты была готова. Когда придёт время – а оно приходит, оно уже здесь – ты должна быть готова сделать выбор.

– Какой выбор?

Образ изменился. Теперь она видела не зеркало, а развилку – тропа, уходящая в две стороны. Один путь вёл к горизонту, к морю, к тому месту, где форма Давида ждала её. Другой – назад, к берегу, к миру, который она знала.