Эдуард Сероусов – Граница формы (страница 4)

Лена замерла.

Рисунок был недельной давности – она видела его раньше, но не обращала внимания. Теперь, после сегодняшнего дня, она смотрела на него другими глазами.

Три фигуры.

Одна – на горизонте, там, где небо (или что-то похожее на небо) сливалось с морем (или чем-то похожим на море). Фигура была нечёткой, размытой, словно художник не мог или не хотел прорисовать детали. Но что-то в её позе было знакомым – что-то, что заставило сердце Лены сжаться.

Давид?

Вторая фигура стояла ближе – на берегу, или на том, что выполняло функцию берега в этом странном пространстве. Эта фигура была чётче: женщина, худая, с резкими чертами лица. С руками, которые были чуть длиннее, чем положено.

Ты почти готова.

Третья фигура…

Третья фигура была в воде. Или в чём-то, что выполняло функцию воды. Она плыла – или погружалась – или поднималась, трудно было сказать. Контуры её тела были странно подвижными, словно форма ещё не определилась до конца.

Он почти готов.

Лена отложила рисунок и потёрла глаза. Она устала – день был длинным, а ночь обещала быть ещё длиннее. Но что-то не давало ей покоя, что-то скреблось на границе сознания, как кошка, просящаяся в дверь.

Её Коллектив.

Он шевелился. Тихо, почти незаметно – как дыхание спящего ребёнка. Но она чувствовала его: тепло в солнечном сплетении, покалывание в кончиках пальцев. Он был активнее, чем обычно. Словно что-то его разбудило.

Ты почти готова.

– Готова к чему? – спросила она вслух, обращаясь то ли к рисунку, то ли к себе, то ли к тридцати семи триллионам клеток, которые составляли её тело и которые – теперь она понимала это лучше, чем когда-либо – имели собственное мнение о том, чем она должна быть.

Ответа не было. Коллектив молчал – или говорил на языке, который она ещё не научилась понимать.

Лена убрала рисунки обратно в папку, заперла шкаф на все три замка и выключила свет. Пора было уходить – до рассвета оставалось несколько часов, и ей нужно было хотя бы попытаться поспать.

Она шла по тёмному коридору к выходу, когда её телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера.

«Я знаю, что вы видели сегодня. Нам нужно поговорить.»

Подпись: Инна Чжан.

Лена перечитала сообщение дважды. Инна была здесь час назад – они разговаривали лицом к лицу. Зачем ей писать?

Второе сообщение пришло через несколько секунд:

«Не с моего личного номера. Из Архива. Через контакт, который у меня остался. Они хотят, чтобы вы знали: что-то началось. Вершинин – только начало.»

Лена остановилась посреди коридора, глядя на светящийся экран.

Третье сообщение:

«Давид передаёт: не верь сразу. Но и не отвергай сразу. Проверяй.»

Телефон выпал из её рук – она едва успела подхватить его, прежде чем он ударился об пол. Руки тряслись так сильно, что она не сразу смогла разблокировать экран снова.

Давид передаёт.

Давид, чьё тело уже десять лет рисует карты в Архиве Отключённых. Давид, который ушёл – или был забран – или выбрал уйти, она так и не поняла. Давид, который был её мужем, учителем, партнёром, а потом стал загадкой, а потом – отсутствием, которое ощущалось острее любого присутствия.

Давид передаёт.

Она набрала ответ дрожащими пальцами:

«Откуда это? Кто передал?»

Ответ пришёл сразу:

«Контакт в Архиве. Один из смотрителей. Он подключался к телу Давида – нелегально, я знаю, но он делает это уже три года. Говорит, что иногда чувствует… что-то. Сегодня впервые получил связное сообщение. Оно было адресовано вам.»

Лена прислонилась к стене. Холодный пластик был реальным, твёрдым, ощутимым. Всё остальное – расплывалось.

Давид передаёт. После десяти лет молчания – если не считать рисунков – он передаёт сообщение. И сообщение это – предупреждение? напутствие? просьба?

Не верь сразу. Но и не отвергай сразу. Проверяй.

Проверять что? Слова Коллектива Артёма? Или что-то другое – то, что скрывалось за этими словами?

Её собственный Коллектив снова шевельнулся – настойчивее, чем раньше. Тепло в солнечном сплетении превратилось в жар, почти болезненный. Как будто что-то внутри неё пыталось достучаться, пробиться через барьеры, которые она строила двадцать лет.

Ты почти готова.

– Готова к чему? – прошептала она снова, и на этот раз ответ пришёл.

Не словами – ощущением. Образом.

Она стояла на берегу – том самом берегу с рисунка Давида. За спиной был мир, который она знала: люди, города, правила, границы. Впереди – море, или что-то похожее на море, полное форм, которые ждали своего часа. На горизонте – фигура, машущая ей рукой.

И внутри неё – не страх. Не желание. Что-то третье.

Готовность.

Ты почти готова.

Лена закрыла глаза и заставила себя дышать – медленно, глубоко, как учил её Давид когда-то давно. «Когда мир слишком большой, – говорил он, – сосредоточься на малом. На вдохе. На выдохе. На том, что ты можешь контролировать. Остальное придёт само.»

Она не знала, что придёт. Но впервые за десять лет она чувствовала, что что-то приближается. Что-то, к чему она действительно почти готова.

Вопрос был в том, хотела ли она этого.

Домой она добралась под утро.

Квартира была маленькой – две комнаты в старом доме на Пренцлауэр-Берг, с высокими потолками и скрипучими полами. Лена жила здесь одна с тех пор, как Давид ушёл, и так и не смогла заставить себя сменить обстановку. Его книги до сих пор стояли на полках. Его кружка – с дурацкой надписью «Лучший морфолог в мире», которую она подарила ему на сороковой день рождения – до сих пор стояла на сушилке у раковины.

Она прошла на кухню, налила себе воды, выпила залпом. Потом налила ещё и выпила медленнее, заставляя себя чувствовать каждый глоток.

Проверяй.

Что именно нужно проверить?

Она достала телефон и открыла архивные файлы – те, которые она собирала десять лет. Записи о первых Отключениях. Статистика. Исследования, которые никогда не публиковались, потому что были слишком страшными, слишком странными, слишком далёкими от того, что мир готов был принять.

Артём Вершинин. Она набрала его имя в поисковой строке и начала читать.

Послужной список: пилот глубоководных исследовательских дронов, специализация – экстремальные глубины. Пятнадцать лет на службе Европейского подводного консорциума. Двадцать три погружения на глубины свыше пяти тысяч метров. Семь – на глубины свыше восьми тысяч.

Одно – на десять тысяч двести метров. Марианская впадина, 2067 год. Миссия засекречена.

Лена нахмурилась. Она помнила 2067 год – это был год, когда Давид начал всерьёз интересоваться морфопространством. Когда его НМИ впервые упал ниже сорока. Когда он начал говорить о «картографировании невозможного».

Совпадение?

Она продолжила читать.

После миссии 2067 года Вершинин был отстранён от полётов на шесть месяцев – «по состоянию здоровья». Потом вернулся, но только на мелководные операции. В 2069 году досрочно вышел на пенсию – «по собственному желанию», но в деле мелькало упоминание о «психологическом инциденте».

Кардиомиопатия началась в 2071 году. Три года – и сердце отказывало всё быстрее.

Она искала дальше. Медицинские записи, психологические оценки – всё, что могла найти в чёрных архивах.

И нашла.