Эдуард Сероусов – Граница формы (страница 3)
– Вы это видели?
– Я это чувствовал. – Артём улыбнулся, но улыбка не достигла глаз. – И знаете что? Чертёж был красивым. Странным, но красивым. Как математическая формула, которая не должна работать, но работает.
Он ушёл, оставив Лену одну в операционной, среди мерцающих мониторов и свисающих с потолка электродов.
Инна нашла её в кабинете час спустя.
Кабинет Лены был крошечной комнаткой, отгороженной от операционной – бывшая кладовка, где раньше хранили запчасти для станков. Теперь здесь стоял стол, заваленный бумагами и планшетами, кресло с продавленным сиденьем и железный шкаф, запертый на три замка. На стенах – ничего, кроме одного листа бумаги, приколотого кнопкой над столом. Рисунок, сделанный карандашом: две фигуры на фоне чего-то, похожего на море или небо, или ни на то, ни на другое.
Лена сидела за столом и смотрела на этот рисунок.
– Что произошло? – спросила Инна с порога. – Ты выглядишь как…
– Как что?
– Как человек, который увидел что-то невозможное.
Лена медленно повернулась к ней.
– Его Коллектив разговаривал со мной. Не отвечал на вопросы – разговаривал. Объяснял. Показывал картинки. Предлагал альтернативы.
Инна замерла на пороге. Её горизонтальный зрачок – след неудачной (или удачной? она сама не знала) трансформации – сузился.
– Это невозможно.
– Я знаю.
– Коллективы не разговаривают. Они реагируют. Это базовая нейроморфология, Лена.
– Я знаю.
Инна вошла в кабинет и закрыла за собой дверь. Её слишком длинные пальцы постучали по бедру – нервная привычка, которую она не могла контролировать после возврата.
– Расскажи подробнее.
Лена рассказала. Всё: тьму, ощущение присутствия, холод отказа и тепло альтернативы. Образ дома и комнаты. Чертёж, который она не могла описать словами, но который отпечатался где-то глубже слов.
Когда она закончила, Инна долго молчала.
– Он тоже это видел, – сказала она наконец. – Пациент. Ты сказала, он спросил тебя про дом и комнаты.
– Да.
– Это невозможно вдвойне. Пациенты не помнят деталей подключения. Их мозг обрабатывает информацию на другом уровне. Они могут чувствовать общее состояние – тепло, холод, согласие, отказ – но не конкретные образы.
– Я знаю.
Инна подошла ближе и посмотрела на рисунок над столом.
– Это Давида работа?
– Да. Одна из последних перед… – Лена не закончила фразу. Не нужно было. – Он рисовал морфопространство. Пытался показать мне, что видит.
– И что он видел?
Лена не ответила. Вместо этого она открыла ящик стола и достала папку – толстую, потрёпанную, с наклейкой «ЛИЧНОЕ» на обложке. Внутри были рисунки – десятки рисунков, сделанных карандашом, углём, иногда чем-то, похожим на кровь (она не спрашивала санитаров, чем именно). Рисунки, которые тело Давида продолжало создавать в Архиве Отключённых.
– Смотри. – Она вытащила один из последних – датированный прошлой неделей. – Видишь?
Инна наклонилась ближе. На рисунке была фигура – человеческая, но странно искажённая, словно художник пытался показать больше измерений, чем позволяла бумага. Рядом с фигурой – надпись, неровными, детскими буквами:
– Давид не писал раньше, – сказала Лена. – За десять лет в Архиве – только рисунки. А месяц назад начал писать. И всегда одно и то же: «Он почти готов. Ты почти готова.»
– Кто «он»?
– Я не знала. До сегодняшнего дня.
Инна медленно выпрямилась. Её лицо – асимметричное, с чешуйчатой кожей на левой стороне шеи – было непроницаемым, но Лена знала её достаточно долго, чтобы видеть тревогу.
– Ты думаешь, что Давид знал про этого пациента? Про Вершинина?
– Я не думаю, Инна. Я не знаю, что думать. Но смотри. – Она вытащила ещё один рисунок – более ранний, полугодовой давности. – Это море. Или что-то похожее на море. И вот здесь, в углу…
В углу рисунка была маленькая фигурка – схематичная, но узнаваемая. Человек в чём-то, похожем на капсулу или скафандр. Под фигуркой – цифры, написанные рукой, которая явно не привыкла писать: «10000 М».
Десять тысяч метров. Глубина, на которой работал Артём Вершинин.
– Это совпадение, – сказала Инна, но голос её звучал неуверенно.
– Может быть. – Лена убрала рисунки обратно в папку. – Или может быть, что-то меняется. Ты сама говорила – когда тебя вернули, ты чувствовала связь с другими. С теми, кто был там.
– Это было… – Инна отвернулась. – Это было другое. Я была частью чего-то большего. А теперь я – осколок. Антенна, которая ловит помехи.
– Какие помехи?
– Не знаю. Шум. Что-то на грани слышимости. Как… – она подбирала слова, – как радиопередача очень издалека. Иногда мне кажется, что я почти разбираю слова. Но потом – снова только шум.
Лена смотрела на неё – на эту женщину, которая была постчеловеком три года и которую её собственный Коллектив вышвырнул обратно, как хозяин выгоняет надоевшего гостя. Инна была живым доказательством того, что морфопространство – не рай. Что Коллективы – не ангелы и не демоны, а что-то третье. Что-то, что использует нас для целей, которые мы не понимаем.
– Ты слышишь этот шум сейчас?
Инна помедлила.
– Громче, чем обычно. С тех пор как вошла в твой кабинет.
– Что это значит?
– Не знаю. Может – ничего. Может – что-то происходит. Какой-то резонанс. Или совпадение.
– Ты не веришь в совпадения.
– Не верю.
Они помолчали. За стенами кабинета гудело оборудование – постоянный фоновый звук, который Лена давно перестала замечать. Здесь, в подземелье бывшего склада, было тихо и безопасно, и можно было притвориться, что мир снаружи не существует.
– Что ты будешь делать? – спросила Инна наконец.
– Ждать. Он сказал, что ему нужно время подумать.
– И если он решит согласиться?
Лена посмотрела на свои руки – на перчатки, скрывающие слишком длинные пальцы. На пульсирующие вены под тонкой кожей запястий. Её собственный Коллектив шевельнулся – тепло в солнечном сплетении, как маленькое солнце, которое начинало разгораться.
– Тогда я возьмусь. – Она сама удивилась тому, как уверенно прозвучал её голос. – Потому что кто ещё?
После ухода Инны Лена ещё долго сидела в кабинете, глядя на рисунки Давида.
Он рисовал каждый день – санитары Архива сообщали ей, передавали копии. Раньше это были только абстракции: линии, формы, геометрия, которая намекала на большее количество измерений, чем три. Карты чего-то, что не существует в обычном пространстве, но от этого не становится менее реальным.
А потом – месяц назад – появились слова.
«Он почти готов. Ты почти готова.»
Она перебирала рисунки, ища закономерность. Вот этот – похож на сеть, раскинувшуюся во все стороны, и в узлах сети – точки, и от некоторых точек идут линии к центру. Вот этот – что-то, похожее на дерево, но растущее одновременно вверх и вниз, и ветви переплетаются сами с собой.
Вот этот…