Эдуард Сероусов – Граница формы (страница 18)

– Однажды утром я проснулась, и они были холодными.

Инна говорила медленно, как будто каждое слово давалось с трудом. Как будто она рассказывала историю, которую не рассказывала никому – или рассказывала так много раз, что слова потеряли вкус.

– Не враждебными – просто… отсутствующими. Раньше каждая клетка пела мне. Я чувствовала их постоянно – как вы чувствуете своё сердцебиение, только сильнее, глубже. Они были мной, я была ими. А потом – тишина. Как будто кто-то выключил музыку, которая играла всю жизнь.

– И тогда началась регрессия?

– Да. – Инна посмотрела на свои руки – на лишние суставы, на пальцы, которые не до конца вернулись к человеческой форме. – Три месяца. Медленно. Болезненно. Я чувствовала, как кости твердеют, как органы сдвигаются обратно, как кожа натягивается на новый-старый каркас. И я не могла это остановить.

– Вы пробовали?

– Я умоляла. – Её голос дрогнул – впервые за весь разговор. – Я говорила с ними – так, как привыкла за три года. Образами, ощущениями, всем, чему научилась. Умоляла объяснить. Умоляла остановиться. Они не слышали. Или не хотели слышать.

Лена думала о том, что чувствовала бы на её месте. Три года быть чем-то большим – и потом быть отвергнутой. Не врагом, не внешней силой – собственным телом. Собственными клетками.

– Почему? – спросила она. – Вы знаете, почему они это сделали?

Инна долго молчала.

– У меня есть теория. – Она снова взяла чашку, на этот раз сделала глоток. – Не доказательство – теория. Я думаю… я думаю, я им надоела.

– Надоела?

– Или разочаровала. Или они нашли кого-то интереснее. Или достигли со мной какого-то… – она искала слово, – …локального максимума. Точки, дальше которой я не могла их продвинуть.

– Продвинуть куда?

– Не знаю. – Инна покачала головой. – В этом-то и проблема. Я не знаю, чего они хотели от меня. Не знаю, почему выбрали меня изначально. Не знаю, почему избавились. Они не объясняют. Может, не умеют. Может, не считают нужным.

Лена думала о Давиде. О том, что он писал в дневниках, о том, что его тело рисовало в Архиве. Он тоже ушёл – но он не вернулся. Он всё ещё там, в морфопространстве, расширенный, изменённый.

Почему его не выгнали? Почему он остался нужен?

Или – его время ещё не пришло?

– Есть другая теория, – сказала Лена медленно. – Не ваша – моя.

– Расскажите.

– Что если вы были… транспортом? – Лена подбирала слова осторожно. – Ваш Коллектив использовал вас, чтобы добраться куда-то. Изучить что-то. Когда цель была достигнута – вы стали не нужны. Не отторжение – навигация. Вы довезли их до станции, и они сошли.

Инна смотрела на неё долго. Её нечеловеческий глаз расширился, потом сузился – как будто что-то внутри неё обрабатывало эту идею.

– Возможно, – сказала она наконец. – Это… возможно. И это ещё хуже, если так.

– Почему?

– Потому что это значит, что мы для них – не партнёры. Не симбионты. Даже не рабы. Мы – средства передвижения. Тела, которые они используют, чтобы добраться куда-то. А когда добираются – выбрасывают.

Лена думала о Давиде. О том, как он говорил о Коллективе – с уважением, с восхищением, почти с любовью. Он верил в партнёрство. Верил, что они слушают, что они заботятся.

А что если он ошибался?

Что если то, что разговаривало с ней в Архиве – что использовало его голос, его воспоминания – не заботилось о ней? Не любило? Просто… использовало?

Проверяй.

Его предупреждение. Его последнее, осознанное предупреждение – до того, как он ушёл, до того, как границы размылись.

Если что-то будет говорить моим голосом – не верь сразу. И не отвергай сразу. Проверяй.

– Вы это чувствуете, – сказала Инна. Не вопрос – утверждение.

– Что?

– Сомнение. Вы общаетесь с кем-то. Через Интерфейс или напрямую. И вы не уверены, кто это.

Лена не ответила. Не нужно было.

– Давид Ковач, – сказала Инна мягко. – Ваш муж. Я читала о нём. Он был одним из первых, кто ушёл полностью. Тип А. Тихий уход.

– Да.

– И вы говорите с ним. С его телом. С тем, что осталось.

– Я… – Лена запнулась. – Я не знаю, с кем я говорю. Иногда мне кажется – это он. Его голос, его воспоминания, его способ думать. Иногда – что-то другое. Что-то, что научилось быть им.

– Или что-то третье, – сказала Инна. – Симбиоз. Он плюс они равно что-то новое. Не он и не они – химера.

Химера. Слово повисло в воздухе между ними.

– Там, – Инна указала куда-то в сторону, и Лена поняла, что она имеет в виду не физическое место, а морфопространство, – там я встречала таких. Тех, кто ушёл давно. Они… – она искала слова, – они помнили, кем были. Но помнили и другое. Много другого. Так много, что человеческая часть становилась… – она сделала жест рукой, как будто сминала что-то невидимое, – …маленькой. Каплей в океане.

– Давид говорит, что он помнит, как быть Давидом.

– Я уверена, что говорит. – Инна склонила голову, и её нечеловеческий глаз посмотрел прямо на Лену – независимо от человеческого. – Но «помнить, как быть кем-то» – не то же самое, что быть этим кем-то. Я помню, как быть человеком. Смотрите на меня. Я – человек?

Лена смотрела на неё. На чешуйчатую кожу под воротником. На глаз с горизонтальным зрачком. На пальцы с лишними суставами.

– Вы – между.

– Да. – Инна кивнула. – Между. И ваш муж – тоже между. Только с другой стороны границы.

Они заказали ещё чай – Инна – и ещё кофе – Лена, который она снова не стала пить. За окном окончательно стемнело, фонари зажглись, и улица превратилась в цепочку жёлтых пятен на чёрном фоне.

– Вы сказали, что знаете, что я видела в Архиве, – напомнила Лена. – Откуда?

– Я чувствую. – Инна повернула голову, и её нечеловеческий глаз уставился в пустоту. – Это то, что осталось. После регрессии. Я больше не в морфопространстве – но я не полностью отсюда. Часть меня… – она замялась, – …ловит сигналы. Как антенна. Или как старое радио, которое иногда ловит станции, которых больше не существует.

– Что вы чувствовали?

– Контакт. Глубокий контакт. Вы подключились к чему-то – к кому-то – и говорили. Я не слышала слов. Но чувствовала… резонанс. Как будто кто-то ударил в колокол, и я услышала отзвук.

Лена думала о береге, о море, о форме Давида на горизонте. О тепле его голоса – или того, что использовало его голос.

– Вы чувствуете это сейчас? – спросила она.

Инна закрыла человеческий глаз. Нечеловеческий остался открытым, сканируя что-то невидимое.

– Вас – да. Слабо. Вы меняетесь. Ваш Коллектив просыпается. НМИ падает.

– Я знаю.

– Скоро вы будете слышать их без Интерфейса. Если уже не слышите.

Лена промолчала. Она слышала – иногда. Тепло в солнечном сплетении. Шёпот на грани восприятия. Ты почти готова.

– Но не только вас, – продолжила Инна. Её голос изменился – стал напряжённым, как будто она прислушивалась к чему-то далёкому. – Есть ещё кто-то. Близко. Физически близко – в этом городе. Кто-то, у кого связь… – она нахмурилась, – …странная. Как будто часть его уже там, а часть – здесь. Разделён.

Артём. Его рука.

– Я знаю, о ком вы говорите, – сказала Лена. – Это мой пациент. Артём Вершинин.

– Пациент? – Инна открыла человеческий глаз. – Что с ним?

– Его Коллектив отказал в стандартной регенерации сердца. Но не просто отказал – предложил альтернативу. Осмысленную. С аргументацией. Впервые в истории.

– Осмысленную? – Инна подалась вперёд. – Расскажите подробнее.