Эдуард Сероусов – Грамматика тишины (страница 12)

Показ длился час сорок минут. Волков не сказал ни слова в течение первых сорока минут – он читал, следил за выводом, иногда просил вернуться на предыдущий экран, иногда кивал (что не означало согласие – означало «понял, продолжайте»). Через сорок минут начал задавать вопросы.

– Шаг семь. Переход от спектральной декомпозиции к графовому представлению. Вы используете корреляцию Пирсона для определения весов связей?

Она напечатала: «Нет. Взаимную информацию. Корреляция Пирсона ловит только линейные зависимости. Взаимная информация – любые».

– Порог отсечения?

«Адаптивный. Определяется перестановочным тестом с FDR-коррекцией Бенджамини-Хохберга при alpha = 0.01».

Он кивнул. Следующий вопрос:

– Шаг двенадцать. Идентификация порождающих правил. Вы применяете алгоритм CYK для разбора?

«Модифицированный. Стандартный CYK предполагает, что грамматика известна. Я инвертировала задачу: по известным "предложениям" восстанавливала грамматику. Алгоритм Angluin – L*-обучение, адаптированное для контекстно-свободного случая».

Волков знал алгоритм Angluin – или, по крайней мере, слышал о нём: метод обучения регулярных грамматик по примерам, разработанный Даной Англуин в 1987 году. Его расширение на контекстно-свободные грамматики было теоретически возможно, но вычислительно сложно. Вера видела, как он обработал эту информацию: лёгкое сужение глаз, наклон головы, пальцы, пробежавшие по краю стола – ритм, который она ощущала через столешницу как последовательность коротких вибраций.

– Вычислительная сложность? – спросил он.

«Экспоненциальная по глубине рекурсии. Для четырёх уровней – выполнимо на кластере ALMA за двенадцать часов. Для пяти – потребуется примерно шесть лет. Это одна из причин, почему я вижу только четыре уровня».

– Другая причина?

«Точность данных. Ниже четвёртого уровня – шум превышает сигнал при текущем разрешении измерений».

Следующие сорок минут – шаги с тринадцатого по двадцать второй: верификация, контрольные тесты, статистический анализ. Волков задавал вопросы реже, но каждый был точнее предыдущего – она видела, как он сужал фокус, переходя от общей архитектуры к конкретным уязвимостям, как хирург, перешедший от осмотра пациента к поиску опухоли. Он нашёл три слабых места: неполноту выборки квазарных спектров в диапазоне красных смещений 2.5 < z < 3.5, потенциальную автокорреляцию в данных CODATA (многие константы измеряются одними и теми же экспериментами, и их «независимость» условна), и чувствительность четвёртого уровня рекурсии к выбору порога отсечения шума. Три слабых места – не три дыры. Дыра – это ошибка, которая уничтожает результат. Слабое место – это ограничение, которое требует дополнительной проверки.

Вера знала об этих слабых местах. Она указала на них в отчёте, прежде чем Волков их нашёл. Он заметил это – она видела, как его брови дрогнули, когда он открыл страницу отчёта, озаглавленную «Известные ограничения», и обнаружил все три пункта, перечисленные его же словами, до того, как он их произнёс.

– Вы предвидели мои возражения, – сказал он, и в его тоне было что-то, что субтитры не передали бы, но что Вера прочитала по лицу: не раздражение, не одобрение – признание. Как шахматист признаёт ход противника: не «хорошо» и не «плохо», а «я вижу, что вы сделали».

Она напечатала: «Я знаю ваши возражения. Я работаю с вами четырнадцать месяцев».

Он почти улыбнулся. Почти – потому что его рот дёрнулся в одну сторону и замер, не дойдя до улыбки, остановившись на том промежуточном выражении, которое у Волкова означало: «Вы правы, и мне это не нравится».

Последние двадцать минут – предсказания. Семь соотношений. Шесть знаков.

Волков смотрел на таблицу. Молчал. Потом сказал:

– Шесть знаков – это хорошо. Но мне нужно больше. Мне нужно предсказание, которое нельзя объяснить ничем, кроме реальности грамматики. Соотношения из CODATA – это числа, которые уже известны. Вы показали, что грамматика воспроизводит известные числа. Это необходимое условие, но не достаточное. Мне нужно предсказание неизвестного числа.

Вера ждала этого тоже. Она была готова.

Напечатала: «У меня есть. Соотношение между постоянной тонкой структуры и массой бозона Хиггса, выраженное через новую безразмерную комбинацию с энергией вакуума. Грамматика предсказывает конкретное значение. Это значение не содержится ни в CODATA, ни в каких-либо публикациях, которые мне известны. Чтобы его проверить, нужны данные прецизионных измерений масс кварков третьего поколения. Такие измерения делает NIST».

Волков посмотрел на неё. Потом – на экран. Потом – в окно, за которым пустыня стояла, плоская и белая под полуденным солнцем.

– Вы хотите, чтобы я запросил данные у NIST?

Кивок.

– Вы понимаете, что такой запрос вызовет вопросы? Если я попрошу Даниэля Стаки предоставить неопубликованные прецизионные данные по кварковым массам – он спросит, зачем.

Она напечатала: «Скажите ему, что вы проверяете предсказание новой теоретической модели взаимосвязи констант. Технически – правда».

– Технически, – повторил Волков, и слово прозвучало – нет, выглядело на его губах – так, как будто он пробовал на вкус нечто кислое. – Вера Алексеевна, я тридцать три года строил репутацию на том, что никогда не преувеличивал результаты и никогда не скрывал контекст. «Технически правда» – это именно тот способ, которым уничтожают репутации.

Она напечатала: «Я не прошу вас лгать. Я прошу вас не объяснять всего. Пока. Пока мы не проверим».

Он молчал. Тридцать секунд. Сорок. Она видела, как он думает – не по лицу (лицо было неподвижно), а по рукам: правая рука лежала на столе, и большой палец медленно, ритмично постукивал по поверхности – бессознательный жест, метроном внутреннего диалога.

Потом он выдвинул ящик стола, достал телефон и набрал номер.

Вера не слышала разговора. Она видела только Волкова – его губы, формирующие английские слова (она читала по губам на четырёх языках: немецком, русском, английском, международном жестовом), его лицо, переключившееся в режим коллегиальной любезности, который она знала и который не имел ничего общего с тем, что происходило внутри. Он улыбался. Он шутил – она прочитала: «Dan, how's the family? Still trying to teach the dog quantum mechanics?» Он слушал ответ. Смеялся. Потом перешёл к делу, и она видела, как его рот формировал слова: «precision measurements», «quark mass ratios», «third generation», «unpublished», «theoretical prediction we'd like to test».

Она видела вопрос на лице невидимого Стаки – отражённый на лице Волкова, который слушал и кивал, и говорил: «No, nothing definitive. A new parametric model. Vera Lang's project – you know her paper on non-Gaussian structures? Yes, that one. She has an interesting hypothesis, and we need the numbers to falsify it. Or not.»

«Falsify». Опровергнуть. Волков попросил данные, чтобы опровергнуть. Не чтобы подтвердить. Выбор слова был точным – и честным: он действительно хотел опровергнуть. И в этом была его жестокая, выстраданная целостность: он мог не верить в результат и всё равно проверять его, потому что проверка – это не вера. Проверка – это процедура.

Разговор длился девять минут. Волков положил телефон.

– Он пришлёт данные сегодня вечером, – сказал он. – По его времени – утром. Восточное побережье, шесть часов разницы.

Она кивнула.

– Вера. – Он произнёс её имя иначе, чем обычно, – без отчества, без формальности, как произносят имя человека, которому собираются сказать нечто, что не вмещается в рамки академической субординации. – Если числа совпадут – вы понимаете, что произойдёт?

Она напечатала: «Мы опубликуем».

– Нет. Задолго до публикации. Если числа совпадут, это будет означать, что ROSETTA предсказала ещё не измеренное соотношение между фундаментальными константами на основе формальной грамматики, обнаруженной в их структуре. Это – не статья в журнале. Это – конец физики, какой мы её знали.

Она посмотрела на него. В его глазах – за стеклом очков, за привычной жёсткостью, за тридцатью тремя годами скептицизма – было нечто, что она узнала, потому что видела его в зеркале: голод. Желание найти, такое старое и такое загнанное вглубь, что оно почти окаменело, – но не до конца. Живое. Как бактерия в атакамском грунте, делящаяся раз в столетие, – живое, потому что не умерло.

«Я понимаю», – напечатала она.

– Нет, – сказал он. – Не понимаете. Вам тридцать шесть. Вы провели в науке двенадцать лет. Я провёл в ней сорок. Я знаю, что происходит с открытиями такого масштаба, потому что я видел, что происходит с ложными открытиями такого масштаба. Марсианские микробы – помните? Холодный ядерный синтез Флейшмана и Понса. Сверхсветовые нейтрино OPERA. Каждый раз – эйфория, пресс-конференции, обложки журналов. Каждый раз – потом тишина. И тишина эта хуже, чем если бы не находили ничего.

Она напечатала: «Поэтому я пришла к вам, а не к журналистам».

Он опять почти улыбнулся. Опять не дошёл до конца.

– Ждём данные Стаки, – сказал он. – До тех пор – никому. Ни Цзин, ни…

Она напечатала: «Цзин знает. Она провела независимую верификацию на своём зеркале. Паттерн воспроизводится».

Пауза. Она видела, как его скулы обозначились резче – мышцы челюсти сжались, быстро, непроизвольно.