Эдуард Сероусов – Геометрия тишины (страница 8)

– Могут ли данные быть артефактом? – спросил Волков.

– Протокол верификации безупречен, – ответил Мин-Джун Ли без паузы. – Я проверил. Это первое, что я сделал. Нет.

– Могут ли они быть следствием нашей неполноты данных? То есть: может ли это быть явление, которое физически объяснимо, но которое мы просто ещё не изучили?

Пауза. Более долгая.

– Это возможно, – сказал наконец Адитья Сингх. – Теоретически. Но для этого потребовалась бы физика, которой мы пока не наблюдали ни в одной другой среде. – Пауза. – Что не исключает её существования.

– Понятно, – сказал Волков.

Это было неправдой. Ему не было понятно. Но «понятно» в данном контексте означало: я принял к сведению, что существует граница вашей уверенности, и мне этого достаточно на данном этапе.

Ханна Вебер заговорила во второй части совещания. Она была прямее других – не грубее, а именно прямее, как человек, для которого дипломатия в научном разговоре – потеря времени.

– Я хочу сказать то, о чём все думают, но никто не говорит прямо, – сказала она. – Организованный многочастотный электромагнитный сигнал в проводящей среде, нарастающий с глубиной, без известного природного источника – это описание либо неизвестного физического явления, либо чего-то, что эту структуру производит намеренно. Одно из двух.

Тишина. Не та тишина, которая означает несогласие, – та, которая означает, что слова уже сказаны и теперь их нельзя убрать обратно.

– Какова ваша оценка вероятности первого? – спросил Волков.

– Высокая, – сказала Вебер. – Но не единственная.

– Второго?

Она посмотрела на него. Потом – на остальных за столом. Потом снова на него.

– Не нулевая.

Томас Кэмпбелл что-то сказал тихо по-английски, что Волков не расслышал. Потом по-русски: – Прошу прощения. Я сказал: это именно то, что пугает.

– Да, – согласился Волков. – Именно.

Совещание закончилось в начале пятого. Серра проводил его до машины.

– Что вы будете делать? – спросил Серра.

– Пока – ждать. – Волков застегнул пальто – ветер у выхода из здания был влажным, пронизывающим. – Четыре–шесть недель, как она сказала. Я не буду строить процедуру вокруг данных, которые сами их авторы ещё не интерпретировали.

– Разумно.

– Паоло. – Волков остановился у машины. – Кто ещё видел этот доклад? Внутри ЕКА.

– Я. Мой заместитель. Технический директор «Кроноса» – он обязан видеть всю телеметрию. И офицер по безопасности данных, который маршрутизировал пакет.

– Четыре человека плюс научная группа на борту.

– Да.

Волков помолчал.

– Попросите их пока не обсуждать это вне закрытого канала. Без официального запрета – просто как просьбу. И дайте мне знать, как только будет следующий доклад с «Кроноса».

– Само собой.

Они пожали руки. Волков сел в машину.

Звонок пришёл на следующий день, в воскресенье, в 21:17.

Звонивший был Франческо Риззо – генеральный директор ООН, бразилец по происхождению, семидесяти одного года, человек, с которым Волков работал восемь лет и которого уважал за одно качество: тот умел принимать решения, не откладывая их до состояния, когда единственный оставшийся вариант уже не является выбором.

– Дмитрий, – сказал Риззо. Он всегда начинал с имени, без предисловий. – Я разговаривал с Паоло.

– Я знаю.

– Что ты думаешь?

Волков стоял у окна своей московской квартиры. За окном был ночной город – огни, мокрый асфальт, редкие машины. Та же Москва, что и три дня назад, но что-то изменилось в способе, которым он её видел.

– Пока ничего определённого. Данные предварительные. Интерпретация – через четыре–шесть недель.

– Но Серра счёл нужным активировать А-один. И ты счёл нужным лично ехать в Берн.

– Да.

– Значит, вы оба считаете, что это не рутина.

– Это не рутина, – согласился Волков. – Но это также не катастрофа. Пока – аномалия без интерпретации.

Риззо помолчал. Это был тот тип паузы, который предшествует не вопросу, а решению.

– Дмитрий, это нужно засекретить. До тех пор, пока мы не поймём, что это такое. Полное закрытие информационного канала по «Кроносу» для всех сторон, кроме непосредственной рабочей группы.

Волков ожидал этого. Не потому что Риззо был предсказуем, а потому что логика ситуации вела именно сюда: первое, что делают с неопределённостью – её контролируют. Это не злой умысел, это инстинкт управления.

– Основание? – спросил он. Не для того чтобы возразить – для протокола.

– Предотвращение преждевременной паники. Предотвращение спекуляций до получения верифицированных данных. Сохранение возможности контролируемого раскрытия информации в случае, если данные окажутся значимыми.

Всё это было правдой. Всё это было также тем, что говорят, когда хотят сказать: мы боимся того, чего ещё не понимаем, и нам нужно время.

– Я понимаю, – сказал Волков. – Сколько времени?

– До первого верифицированного доклада от группы «Кроноса». После этого – оценим ситуацию.

– Четыре–шесть недель, возможно больше.

– Да.

Волков смотрел на мокрые огни за окном. Это был простой вопрос – принять или не принять. Принять означало создать прецедент засекречивания научных данных, полученных на международной миссии, финансируемой пятнадцатью государствами. Не принять означало позволить информации, смысл которой ещё не установлен, выйти в публичное пространство без контекста – туда, где её подхватят те, кто заполняет пустоту собственными интерпретациями быстрее, чем учёные успевают сделать первый вывод.

Он думал об этом пять секунд.

– Хорошо, – сказал Волков. – Я согласен. Но хочу одно условие.

– Говори.

– Засекречивание распространяется только на публичные каналы. Научная группа на борту продолжает работу в полном объёме, без ограничений. Никакого давления на интерпретацию результатов. Они работают так, как считают нужным, и докладывают нам, а не наоборот.

Пауза.

– Принято, – сказал Риззо.

– Хорошо.

Они ещё немного говорили о процедуре – кто именно подпадает под ограничение, каким протоколом оформляется, есть ли прецеденты в истории ООН. Прецеденты были, хотя и другого рода. Волков слушал, подтверждал, уточнял.

Когда он закончил разговор и положил телефон, в квартире была тишина. Не та тишина, которая бывает в пустых комнатах, – другая, более плотная. Тишина решения, которое уже принято и которое уже нельзя отменить.

Он подошёл к столу и открыл файл с докладом Ренаты Чен. Прочитал последний абзац ещё раз: «Природа зафиксированных флуктуаций неустановлена. Требуется углублённый анализ».

Ноль интерпретации. Только данные и честная констатация незнания. Он уважал это – это был научный эквивалент того, что он сам пытался делать в дипломатической работе: не говорить больше, чем знаешь, и чётко разграничивать то, что установлено, от того, что предполагается.

Он закрыл файл.

Взял лист бумаги – он всегда думал на бумаге в тех случаях, когда мысль нельзя было доверить ни одной цифровой системе, – и написал три слова: «Природа. Контроль. Время».

Потом смотрел на них минуту.