Эдуард Сероусов – Геометрия тишины (страница 7)
– Могут, – согласился Серра. – Да.
– Но вы позвонили по протоколу А-один.
Ещё одна пауза. Волков умел читать паузы: эта означала «да, именно поэтому».
– Доклад составлен руководителем научной группы, – сказал Серра. – Доктор Рената Чен. Вы знакомы с её работами?
– Нет.
– Она – один из лучших специалистов по планетарной атмосферной динамике в мире. Не один из перспективных. Один из лучших. Она не пишет «природа не установлена», если у неё есть хоть одно правдоподобное объяснение. – Пауза. – Четыре недели – это её оценка. Я спросил её лично через защищённый канал. Она сказала: четыре–шесть недель для предварительного вывода, и это оптимистично.
Волков посмотрел на часы. Шесть двадцать одна. Арсений ждёт до восьми, потом ляжет спать.
– Паоло, – сказал он, – что именно вас беспокоит? Сформулируйте прямо.
Серра помолчал немного дольше, чем обычно.
– То, что она не позвонила мне сама. Она отправила доклад через стандартный канал, методично, по протоколу, с приложенной документацией верификации. Рената Чен, когда что-то не так, звонит. Когда что-то совсем не так – пишет доклад по протоколу и ждёт. – Пауза. – Это второй случай за двенадцать лет, что я её знаю.
Волков снял очки и протёр их. Он носил очки с тридцати восьми лет и до сих пор иногда удивлялся этому факту – в детстве у него было идеальное зрение.
– Организуйте независимую группу экспертов, – сказал он наконец. – Закрытое совещание. Мне нужна оценка от людей, которые не имеют отношения к «Кроносу».
– Уже готовлю список.
– Хорошо. Я свяжусь завтра утром.
Он положил трубку. Потом взял пальто и всё-таки вышел.
Арсений уснул в четверть восьмого, не дождавшись.
Волков приехал в двадцать минут восьмого и застал только торт с семью погашенными свечами на кухонном столе и сестру жены Нину, которая выглядела как человек, привыкший к тому, что мужчины в этой семье опаздывают, и потому не обижающийся, а просто констатирующий.
– Он ждал до половины восьмого, – сказала она. – Потом попросил разрезать торт и лёг спать. Ему завтра в школу.
– Я знаю, – сказал Волков. – Прости.
– Это ему скажи, не мне.
Он зашёл в детскую. Арсений спал, повернувшись к стене, с выражением человека, который обиделся, но устал обижаться. На тумбочке стояла маленькая модель космического корабля – не «Кронос», другой, старый, из тех, что продавались в детских магазинах и никакого отношения к реальной технике не имели. Волков постоял. Мальчик был семи лет и уже умел ждать. Это казалось ему несправедливым – то, что дети учатся ждать так рано и так хорошо.
Он вернулся на кухню, взял ломоть торта и съел его стоя над раковиной.
– Ты хорошо выглядишь, – сказала Нина, хотя это было неправдой. – Что-то случилось?
– Работа.
– Всегда работа.
– Да, – согласился Волков. – Всегда.
Он уехал в половине девятого, не зная, что именно скажет Арсению при следующей встрече, и уже предчувствуя, что следующая встреча снова будет не скоро.
Машина шла через ночную Москву. Волков сидел на заднем сиденье и смотрел в окно.
Март в Москве 2041 года выглядел иначе, чем Волков помнил его в детстве. Тогда март был ещё зимой – настоящей, с устойчивым снегом и морозами, которые держались до середины месяца. Теперь снег лежал на обочинах серыми кучами, подтаявшими и снова схватившимися коркой, и в воздухе была та влажная неопределённость, которая не является ни зимой, ни весной, а чем-то между ними, – результат климатического сдвига, который синоптики называли «размытием сезонной границы» и который обычные люди называли «непонятной погодой».
Волков думал о трёх вещах одновременно.
Первая: переговоры по Бангалорскому соглашению о распределении квот на выброс углекислоты, которые зашли в тупик на прошлой неделе из-за того, что индийская сторона отказалась принять методологию расчёта исторических выбросов, предложенную европейским блоком. Тупик был предсказуемым – Волков предупреждал об этом ещё в январе, – но от предсказуемости тупик не стал менее тупиком. Следующая встреча через восемь дней. Позиция не изменится.
Вторая: доклад о стабильности правительства в Сахельском союзе, который лежал у него на столе с позапрошлого четверга и который он обещал прочитать и прокомментировать до конца недели. Конец недели – завтра. Он ещё не начинал.
Третья: три страницы текста с термином «природа не установлена» в последнем абзаце.
Он убрал первые две и сосредоточился на третьей.
Паоло Серра был осторожным человеком. Не трусливым – осторожным, что совсем другое: осторожный человек не отказывается от риска, он его сначала измеряет. Серра звонил по протоколу А-один дважды за три года – и оба раза это было обосновано. Оба раза под «протоколом» скрывалось нечто, что действительно требовало немедленного внимания.
Четыре частотных составляющих. Ритмическая структура. Не соответствует ни одной из известных моделей.
Волков не был физиком. Он был юристом по образованию и дипломатом по профессии, и разница между «не соответствует известным моделям» и «может соответствовать неизвестным» была для него не научной, а политической. Это разница между «мы не понимаем, что произошло» и «мы не понимаем, что происходит». Первое – это история. Второе – это ситуация.
За окном проехала колонна электробусов – новые, тихие, с подсвеченными синим бортами. В тридцать пятом году Москва закончила переход на электрический общественный транспорт, что в своё время было объявлено как значительное достижение. Сейчас это просто было так: автобусы едут, синий свет скользит по мокрому асфальту.
Волков достал телефон и написал Катерине:
Потом убрал телефон и закрыл глаза.
У него было двадцать три минуты до дома. Он не спал в машине никогда, это было правило, потому что в машине он думал. Но сейчас он закрыл глаза и подумал: Арсений заснул в половине восьмого с погашенными свечами на торте. Это фактическое событие, которое уже произошло и которое невозможно изменить никакой процедурой.
Потом снова открыл глаза и поехал домой.
Утром список экспертов от Серры содержал восемь имён.
Волков читал его за кофе, стоя у кухонного окна – привычка, которая осталась от времён, когда у него было меньше времени по утрам и он одновременно ел, читал и разговаривал с женой, и теперь, когда жена уехала к дочери в Лион три года назад и уже не вернулась, привычка осталась, только разговора больше не было.
Восемь имён. Шестеро – астрофизики и планетологи, двое – специалисты по электромагнитным явлениям в плазме и проводящих средах. Никто из них не был связан с «Кроносом» напрямую. Все восемь – с высшим уровнем допуска по соглашению ЕКА–ООН.
Он позвонил Серре в восемь сорок.
– Список получил, – сказал Волков. – Восемь человек – это много для закрытого совещания.
– Я убрал троих. Осталось пятеро. Это минимум для независимой оценки, которой можно доверять.
– Хорошо. Место – не Женева. Я не хочу, чтобы это выглядело как официальная процедура ООН раньше времени.
– Понимаю. Предлагаю Берн. У ЕКА там закрытая конференц-площадка.
– Принято. Когда?
– Пятница. Двадцать второе.
Сегодня было девятнадцатое. Три дня.
– Хорошо, – сказал Волков. – Пятница.
Он закончил разговор и поставил кружку в раковину. Кофе остался недопитым.
Двадцать второе марта было пятницей, серой, с мелким дождём, который не был снегом, но ещё не стал теплом. Волков прилетел в Берн первым рейсом из Москвы, в аэропорту его встретил человек в пальто без опознавательных знаков – сотрудник логистики ЕКА, имя которого Волков не спросил, потому что это был один из тех профессиональных контекстов, где имена не нужны – и отвёз на конференц-площадку в здании, которое снаружи выглядело как обычный деловой центр.
Внутри – пять человек за овальным столом. Серра. Двое, которых Волков знал лично: Мин-Джун Ли из Корейского института астрофизики – они встречались в тридцать восьмом году на климатическом форуме, по другому поводу – и Адитья Сингх из Пунского университета, которого он знал заочно, по нескольким аналитическим докладам. Двое незнакомых: немецкая женщина, которую представили как Ханну Вебер, специалист по магнитной динамике плазмы, и канадец Томас Кэмпбелл – Волков не запомнил, из какого именно университета.
Они говорили три часа сорок минут.
Волков не говорил почти ничего. Это было намеренно: он пришёл слушать, а не формулировать. Его задача в таких совещаниях – понять, где именно заканчивается научный консенсус и начинается разногласие, потому что разногласие – это и есть то место, где придётся принимать политическое решение.
Первый час – технический разбор данных. Волков следил за интонациями, а не за содержанием: где голоса становились увереннее, где осторожнее, где кто-то делал паузу перед формулировкой.
Мин-Джун Ли говорил сдержанно и методично. Он разобрал спектрограмму частотных составляющих, объяснил, почему ни одна из стандартных моделей атмосферной динамики – волны Россби, гравитационные волны, ионно-акустические колебания – не воспроизводит наблюдаемую структуру с четырьмя временными масштабами. Не потому что данных мало, а потому что паттерн – структурно другой. Каждая из этих моделей предсказывает одну или две частоты. Четыре организованных уровня – не предсказывает ни одна.