Эдуард Сероусов – Галактическая некромантия (страница 26)

Или – перестал притворяться, что не боится.

Ирина встала. Подошла к терминалу.

Квантовый канал – лимит на день: семь минут. Она потратила три утром, на доклад доктору Вонг в хосписе. Осталось четыре. Четыре минуты – чтобы услышать голос сына.

Запрос. Ожидание. Задержка – доли секунды, физически неощутимая, но психологически бесконечная: каждое ожидание связи с Луной несло в себе возможность, что ответа не будет, что терминал на той стороне молчит, потому что некому ответить, потому что за время, пока сигнал шёл (мгновенно – квантовая запутанность, но мгновенно субъективно – там тоже кто-то должен принять вызов), – что-то случилось, что-то непоправимое.

Экран мигнул. Лицо.

Даниил.

Ирина вгляделась – каждый раз вглядывалась, искала изменения, как метеоролог ищет признаки шторма. Скулы – острее. Тени под глазами – глубже. Губы – потрескавшиеся, с коркой в уголке, и он облизнул их – привычный жест, рефлекс, не помогавший. Шея – тоньше, и трахея выступала, как у голодной птицы. Ключицы.

Но глаза – те же. Светло-серые, как у неё. Злые, умные, живые.

– Мама.

– Привет, солнышко.

– Не называй меня так.

– Ладно.

Он посмотрел в камеру – прямо, не мигая. Ирина видела: он решил что-то сказать. Готовился. Может быть – несколько дней. Может быть – весь последний месяц, с тех пор, как она рассказала ему правду о Хорваат.

– Я знаю, что ты делаешь, – сказал Даниил.

– Я рассказывала тебе. Экспедиция…

– Не экспедиция. Я знаю, что ты делаешь. Ночами. Без разрешения. Тётя Лю рассказала.

Ирина сжала зубы. Доктор Лю Вонг – лечащий врач Даниила, связной между хосписом и «Кенотафом». Она не должна была – но Даниил умел задавать вопросы, на которые невозможно не ответить, и умел читать молчание как текст. Он был сыном некроманта.

– Даниил, послушай…

– Нет. Ты послушай.

Пауза. Он вдохнул – глубоко, с видимым усилием, с лёгким хрипом на выдохе. Диафрагмальный нерв. Ирина услышала хрип и почувствовала, как пол уходит из-под ног, – не буквально, на корабле гравитация стабильна, – но тело реагировало на звук, от которого хотелось бежать, кричать, ломать стены.

– Ты нарушаешь правила. Ради меня. – Даниил говорил медленно, осторожно, не потому что так хотел, а потому что лёгкие не давали быстрее. – Ты крадёшь время у Хранителя. Ты обманываешь коллег. Ты… ты становишься тем, кем не хотела быть.

– Я становлюсь матерью, которая спасает сына.

– Нет. Ты становишься вором. – Он произнёс это без жестокости – с усталостью, которая не подходила четырнадцатилетнему. – Ты воруешь у мёртвых. У живых. У тех, кто стоит в очереди. Тот мужик… Кассиан… у него дочь больна, ты рассказывала. Синдром Ретта. Где её лекарство? Она тоже в очереди. Но у неё нет мамы-некроманта, которая ворует по ночам.

Ирина закрыла глаза. Открыла.

– Ты прав.

– Я знаю.

– И мне всё равно.

Даниил моргнул. Один раз – быстро, непроизвольно, как будто её слова были физическим ударом.

– Мне всё равно, Даниил. Мне всё равно, что я вор. Мне всё равно, что я нарушаю кодекс. Мне всё равно, что Малика права, и Кассиан прав, и ты прав. Вы все правы. А я – неправа. И я продолжу, потому что ты – мой сын. И ты умираешь. И я не могу… – голос сломался, на полсекунды, на одну трещину, – я не могу стоять рядом и наблюдать. Я не создана для этого. Никто не создан.

– Мама…

– Нет. Теперь – ты послушай. Я не прошу у тебя разрешения. Я не прошу одобрения. Я не прошу прощения – пока нет. Я делаю то, что делаю. Ты можешь злиться. Ты имеешь право. Но это мой выбор, и я его сделала.

Молчание. Две секунды. Три. Четыре – и Ирина видела, как его лицо менялось: от растерянности к чему-то другому, к чему-то твёрже и холоднее, что было не злостью, а решением. Он тоже принял решение. Прямо сейчас, на её глазах.

– Тогда это не моя жизнь, – сказал Даниил. Тихо. Без гнева. Как формулу, которую он проверял и перепроверял, и которая не давала иного результата. – Если ты решаешь за меня – если ты выбираешь за меня – тогда это не моя жизнь. Это твоя. Твой проект. Как Хорваат и их проекты. «Терра» – минимальный контроль. Это должен был быть я, мама. Без контроля. Свободный. Ты мне рассказала – помнишь? Хорваат создали людей, чтобы посмотреть, что будет, если не контролировать.

Он закашлялся – короткий, сухой кашель, который перешёл в хрип, и медсестра за кадром (Ирина слышала шаги, быстрые, встревоженные) подошла, протянула что-то – ингалятор? кислородную маску? – и Даниил отмахнулся, дёрнул головой, вернулся к камере.

– Если ты спасёшь меня так – украв, обманув, выбрав за меня, – тогда я буду как Молчаливые. Проект «Зеркало». Контролируемый. Обязанный. Не свой.

– Даниил, ты…

– Я не хочу, чтобы меня спасали такой ценой. – Его голос поднялся – на полтона, не больше, и Ирина услышала в нём не подростковый бунт, а нечто иное, более глубокое: отчаяние, переплавленное в принцип. – Не потому что я хороший. Не потому что я благородный. Мне плевать на благородство, мама. Мне страшно каждую ночь, я просыпаюсь и не могу вдохнуть, и мне плевать на благородство. Но я не хочу быть обязанным. Не хочу жить и знать, что моя жизнь – это чья-то украденная смерть.

Экран мигнул. Счётчик связи: двенадцать секунд.

– Я люблю тебя, – сказала Ирина. Всё, на что хватило времени. Всё, что имело смысл.

Даниил посмотрел на неё. Глаза – мокрые, красные, злые. Живые.

– Я тоже. Именно поэтому.

Экран погас.

Ирина сидела перед мёртвым экраном. Минуту. Пять. Десять.

Потом встала, вышла из каюты, дошла до наблюдательного отсека – маленькой комнаты с панорамным иллюминатором, которую экипаж использовал для медитации, разговоров по душам и тихого сумасшествия. Сейчас там был Юрий. Он что-то чинил – маленький прибор, похожий на газоанализатор, разобранный на составные части и разложенный на столике с хирургической аккуратностью. Руки двигались сами, не нуждаясь в инструкции от головы: снять винт, протереть контакт, проверить прокладку, поставить винт. Медитация для тех, кто не умеет сидеть без дела.

Ирина села рядом. Не спрашивая разрешения – с Юрием это было не нужно. Он не требовал вежливости. Не замечал её отсутствия.

– Говорила с сыном, – сказала она. Не вопрос – констатация. Юрий знал. Все знали – на корабле с двенадцатью людьми невозможно иметь секреты. Только – степени осведомлённости.

– Угу.

– Он против.

Юрий поднял газоанализатор к свету. Прищурился. Поставил обратно.

– Он прав?

– Вероятно.

– И?

– И я не могу иначе.

Юрий кивнул. Без осуждения, без одобрения. Просто – принял к сведению. Как принимал к сведению показания приборов, прогноз погоды, координаты маршрута. Данные. Не предмет для обсуждения – предмет для учёта.

– Ты когда-нибудь жалел? – спросила Ирина. – О том решении. На том корабле.

Он не спросил, о каком решении. Знал – она читала его досье. Все читали. На корабле с двенадцатью людьми досье – это валюта, которой расплачиваются за доверие.

– Каждый день, – сказал Юрий. Поставил винт. – И каждый день – нет.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ. – Он повернул анализатор, проверяя угол посадки корпусной пластины. – Я остался в отсеке. Они – ушли в капсуле. Я думал, что умру. Не умер. Потом думал: я герой. Потом думал: я идиот. Потом перестал думать – просто жил. Жалел – и не жалел. Одновременно. Это не противоречие. Это… так работает.

– Что работает?

– Всё. Выбор. Жизнь. Люди.

Ирина смотрела за иллюминатор. Два корабля – человеческий и инопланетный – висели на фоне Завещания. Тёмная громада, три километра мёртвого металла. Слабое мерцание «глаз» – шести сенсоров, которые горели тише, чем неделю назад. Хранитель угасал. Медленно, необратимо, каждый разговор отнимая частичку.

– Юрий.

– Мм.