Эдуард Сероусов – Галактическая некромантия (страница 25)

Она обернулась к кристаллу. Голубой свет пульсировал – тише, реже. Эхо-Семь слушал. Семь голосов слушали. И молчали – потому что ни один из них не имел ответа, или потому что каждый имел свой, и ответы противоречили друг другу.

[паттерн: вопрос-принят]. [паттерн: Ответ]… [паттерн: фрагментарен]. Создатели не [паттерн: оставили] [паттерн: инструкции] о [паттерн: цели]. Они [паттерн: оставили] – вас. И нас. И [паттерн: молчание].

Ирина вспомнила – он говорил это Даниилу. Те же слова. Те же паузы. Молчание. Хорваат создали два вида, построили Завещания, засеяли планеты – и ушли, не оставив записки. Не объяснив. Не извинившись. Как отец, который выходит за сигаретами и не возвращается.

Как Алексей, – подумала она, и мысль обожгла – мелкая, злая, неуместная на фоне космического масштаба, и от этого ещё более острая.

– Мы стоим у могилы, – сказала Ирина. Обращаясь ко всем – к Кассиану, к Молчаливым, к кристаллу, пульсирующему голубым светом. – У могилы общих родителей. Двое детей. Одно наследство. И привратник, который говорит: выбирайте – что забрать.

«[паттерн: привратник], – повторила Тишина-Которая-Слышит. – [концепция: точная-метафора]. Но [паттерн: привратник] – тоже [концепция: дитя]. Он – тоже [паттерн: наследие]. Он [паттерн: умирает] – как и всё, что создатели [паттерн: оставили].»

Ирина посмотрела на кристалл. Голубой свет – слабее, чем час назад. Или ей казалось? Нет, не казалось: Малика смотрела на показатели датчиков и едва заметно качала головой.

– Нам нужно время, – сказала Ирина. – Обеим сторонам. Чтобы обсудить. Чтобы решить.

«[паттерн: согласие]. Но [паттерн: предупреждение]: [паттерн: время] – [паттерн: ресурс], которого [паттерн: мало]. У [паттерн: Хранителя]. И…»

Пауза. Грани Тишины сместились – [колебание-перед-личным].

«…И у вашего [паттерн: сына]. [паттерн: Время] [паттерн: уходит]. Для всех.»

Ирина не ответила. Что было отвечать.

Обратный путь в челноке прошёл в молчании. Юрий вёл, Кассиан смотрел на экран планшета, Малика закрыла глаза. Ирина сидела и думала.

Один пакет. Один адресат. Четыре сектора – два с известным содержимым, два с неизвестным. Медицина – третий сектор. Происхождение – четвёртый. Молчаливые хотят четвёртый. «Мемориал» хочет первый или второй. Ирина хочет третий.

Три стороны, три потребности, один ответ.

Она закрыла глаза и увидела лицо Даниила. Не то лицо, которое было на последнем видеосообщении – измождённое, с провалившимися глазами, с дрожащей нижней губой, которую он прикусывал, чтобы не было видно, что ему больно дышать. Другое лицо. Даниил в одиннадцать лет, до диагноза, до экспедиции, до всего. Играет в баскетбол во дворе лунного хосписа (низкая гравитация, мяч улетает под потолок, он смеётся). Бегает. Дышит. Живёт – без усилия, без подвига, без торговли с мёртвыми богами.

Я верну тебе это, – подумала она. Или умру, пытаясь. Третье не дано.

Челнок причалил к «Кенотафу». Шлюз. Давление. Гравитация – и тело снова стало тяжёлым, привычно тяжёлым, земным. Ирина сняла шлем. Воздух корабля показался сладким после затхлости скафандра.

– Совещание, – сказал Кассиан. – Через час. Полный состав.

– Кассиан.

Он обернулся.

– Ты знаешь, что «Мемориал» выберет. Первый или второй сектор. История или технологии. Безопасная ставка.

Он смотрел на неё – спокойно, без вызова, без сочувствия.

– Я знаю, что ты скажешь на совещании. Что нужен третий. Медицина.

– И?

– И я скажу: нет. Потому что это моя работа.

Он ушёл. Шаги – ровные, размеренные, в жёстких ботинках с твёрдой подошвой. Шаги человека, который знал, что будет делать, ещё до того, как вошёл в Завещание. Может быть – до того, как сел в криокапсулу семь лет назад.

Совещание продлилось четыре часа.

Ирина запомнила его фрагментами – не потому что не слушала, а потому что слушала слишком внимательно, и каждый аргумент оседал в памяти отдельным камнем, тяжёлым, с острыми краями.

Кассиан говорил первым. Методично. Без пафоса. Так, как составляют юридические заключения, – факт за фактом, вывод за выводом, каждый шаг – логически неизбежный.

– Приоритеты установлены штабом. Первый: исторические данные – причины гибели Хорваат, возможные угрозы для человечества. Второй: технологии. Третий: биология и медицина. Четвёртый: программа засеивания.

– Приоритеты установлены до контакта с Молчаливыми, – возразила Ирина. – Ситуация изменилась.

– Ситуация изменилась – приоритеты нет. Штаб подтвердил: историческая и технологическая информация – основная цель.

– Штаб подтвердил на основе нашего отчёта, который составлен до того, как мы узнали о повреждениях секторов. Первый и второй секторы – повреждены известным образом. Сорок-семьдесят процентов полноты. Третий и четвёртый – неизвестны. Могут быть целее.

– Или хуже, – сказала Малика. – Неопределённость – не аргумент в пользу риска.

– Неопределённость – единственный аргумент в пользу надежды.

Тишина – человеческая, не инопланетная, но такая же тяжёлая.

Доктор Сунь поднял руку – жест, который казался анахронизмом на военном корабле в трёхстах сорока световых годах от ближайшей школы.

– Могу я? – Он не дождался разрешения. – Медицинский сектор – единственный, который может дать нам данные о генетических модификациях Хорваат. Если синдром фрагментации – намеренное ограничение, а не сбой, – а мы имеем основания полагать, что так, – то лекарство может находиться только там. Но не только лекарство от одной болезни. Вся архитектура генетических программ, которые Хорваат встроили в наш вид. Вдумайтесь: мы можем узнать, как мы устроены. Не на уровне секвенирования генома – это мы умеем. На уровне замысла. Зачем каждый ген. Какая функция. Какие ограничения. Это перевернёт биологию, медицину, наше понимание эволюции. Это стоит любого риска.

– Это стоит любого риска для вас, – сказала Малика. – Потому что вы – биолог. Для физика первый и второй секторы стоят любого риска. Для философа – четвёртый. Мы все видим то, что хотим видеть. Это называется ошибка подтверждения.

– Это называется экспертная оценка, – огрызнулся Сунь.

– Квеку тоже давал экспертную оценку. Он был лучшим в своей области. Он ошибся.

Имя брата – как удар ножом в ткань разговора. Все замолчали. Малика не извинилась – она никогда не извинялась за Квеку. Имя было аргументом, и аргументом неопровержимым: спешка убивает.

Ирина слушала и считала. Не аргументы – время. Каждый час совещания – час, который Эхо-Семь терял. Каждый день споров – день, который Даниил терял. Два счётчика, тикающих в противоположных направлениях, и оба стремились к нулю.

– Есть ещё фактор Молчаливых, – сказала она. Голос – ровный, усилием воли. – Они хотят четвёртый сектор. Происхождение. Если мы выберем первый или второй – мы не конкурируем с ними напрямую. Но мы лишаем их шанса: если Хранитель передаст данные нам, у него не останется сил ни на что.

– И что ты предлагаешь? – спросил Кассиан.

– Договориться. С ними. Попросить Хранителя обратиться к четвёртому сектору для Молчаливых. А нам – третий.

– Это два чтения. Хранитель сказал – одно.

– Хранитель сказал – одно полноценное. Может быть, два частичных? Неполные данные лучше, чем никаких.

Кассиан покачал головой.

– Спекуляция. Мы не знаем, возможно ли это. И переговоры с Молчаливыми – не в твоей компетенции. Это дипломатический вопрос.

– Дипломатический корпус – в трёхстах сорока световых годах отсюда. А Молчаливые – в двух километрах.

– Именно поэтому мы должны быть осторожны. Любое обязательство, которое мы дадим сейчас, станет прецедентом. Это первый в истории совместный доступ двух видов к одному Завещанию. То, что мы решим, определит отношения на поколения вперёд.

Он был прав. Ирина знала – прав. И ненавидела его за это, тихой, выжженной ненавистью, которая не имела отношения к Кассиану-человеку и имела отношение к Кассиану-функции: системе, протоколу, порядку, который работал – для всех, кроме тех, кому нужно было сейчас.

Совещание закончилось без решения. Формулировка Кассиана: «Продолжаем сбор данных. Решение о приоритетном секторе – после дополнительных консультаций с штабом и анализа состояния Хранителя». Формулировка, которая означала: ждём. Формулировка, от которой Даниил не мог себе позволить зависеть.

Ночь семнадцатого дня.

Ирина не пошла в интерфейсную комнату. Впервые за шесть дней – не пошла. Не потому что передумала, не потому что совесть проснулась и не потому что боялась Кассиана.

Потому что устала. Физически, до дрожи в руках, до гула в висках, до тошноты, которая накатывала волнами и отступала, оставляя привкус железа. Десять дней по четыре-пять часов сна. Нейроинтерфейс – нагрузка, которую организм переносил, но не прощал. Каждый контакт с Эхо-Семь – мигрень длительностью в часы, покалывание в кончиках пальцев, странные вспышки перед глазами – геометрические фигуры, остатки паттернов, которые мозг не успел деинтерпретировать.

Она лежала на койке и смотрела в потолок. Серый. Безликий. Ничей.

Думала – не о выборе, не о секторах, не о Молчаливых. О Данииле. О том, что он сказал в последнем сообщении – неделю назад, до прибытия Молчаливых, до всего.

«Торопись.»

Одно слово, которое перечеркнуло все его предыдущие слова о достоинстве, о нежелании быть обязанным, о праве на собственную смерть. Он испугался. Её сын, который три года жил с приговором и строил из книг и чёрного юмора крепость, достаточно высокую, чтобы не видеть стену – ту стену, – её сын наконец испугался.