Эдуард Сероусов – Биозонд (страница 9)

Через сутки – теории заговора. Предсказуемые, неизбежные, множащиеся с той же скоростью, что и видео с перекрёстка Сибуя.

5G. Конечно, 5G. Токио – один из городов с максимальным покрытием сетей пятого поколения. Связь очевидна. Связь – ложная, но «очевидность» никогда не нуждалась в доказательствах. В течение двенадцати часов хэштег #5GFreezeAttack набрал двести миллионов просмотров. Три вышки сотовой связи в пригородах Токио были подожжены.

Биооружие. Российское, китайское, американское – в зависимости от того, кто выдвигал теорию. «Нервно-паралитический агент нового поколения, распылённый с дронов». «Испытание оружия массового поражения на мирном населении». «Вторая волна ковида – нейротропный штамм». Дэвид Айк на своём канале объявил событие доказательством рептилоидного заговора и набрал семь миллионов просмотров за шесть часов.

Божье знамение. Евангелические церкви в Техасе провели экстренные службы. Пастор мегацеркви Lakewood Church, Хьюстон, назвал замирание «Моментом Благоговения» и предложил прихожанам трактовать его как «минуту молчания, объявленную Всевышним». Телепроповедник собрал пожертвований на два миллиона долларов за вечер.

Лена читала всё это – бегло, не вникая, потому что теории заговора были не её областью, а её областью были данные, и данные говорили вещи, которых ни одна теория заговора не предусматривала.

Она загрузила полисомнографические записи токийских добровольцев – тех, кто спал с датчиками в ночь после события. Одиннадцать тысяч с лишним файлов. Многоканальные. Тяжёлые. Серверы «Морфея» обрабатывали их четыре часа.

Результат: тета-ритмы во время REM-фазы совпадали у 94% записей. Не «статистически значимо» – топологически идентично. Та же огибающая, та же последовательность фазовых сдвигов, та же мелодия на разных инструментах. Только теперь – не двадцать три оркестра, как две с половиной недели назад. Одиннадцать тысяч.

Лена смотрела на наложение записей и чувствовала то, что чувствует сейсмолог, увидевший стрелку прибора за пределами шкалы: не панику – ещё нет, – а острое, режущее осознание масштаба. Что-то случилось. Что-то уже невозможно списать на артефакт, на мем, на «парейдолию в больших данных». Что-то, у чего нет названия и нет механизма, но есть подпись – нейрофизиологическая, электрическая, измеримая.

Двенадцать миллионов человек моргнули одновременно. И ночью увидели один и тот же сон.

Кран капал. Лена не слышала.

В три часа дня – десять вечера в Токио – начали поступать медицинские данные.

Первый сводный отчёт составил отдел эпидемиологии Токийского столичного правительства. Он был сухим, осторожным и тщательным, как всё, что производила японская бюрократия, и содержал следующее:

Общее количество обращений в медучреждения Токио и пригородов за первые шесть часов после события: 47 312. Из них: лёгкая дезориентация, не требующая лечения – 41 870. Металлический привкус во рту, сохраняющийся более часа – 3 240. Кратковременная головная боль – 1 418. Тошнота – 511.

Кратковременная эйфория, описываемая пациентами как «вспышка счастья без причины, длительностью 10—15 секунд после пробуждения» – 266.

Потеря сознания с последующей госпитализацией – 7.

Лена перечитала последнюю строку. Семеро. Потеря сознания – не на 0.31 секунды, как у остальных, а на время от трёх до двадцати двух минут. Все семеро были доставлены в госпиталь Кэйо. Все семеро – в возрасте от 19 до 44 лет. Все семеро – пришли в себя самостоятельно. Все семеро – описали одно и то же: белая равнина, фигура, тишина. Но не как сон – как присутствие. «Я был там, – сказал двадцатилетний студент Токийского технологического. – Не мне снилось, что я там. Я был там. Тело осталось здесь, а я – был там. И кто-то стоял, и я хотел подойти, и не мог, потому что расстояние не… расстояние не работало как обычно. Оно было и не было одновременно».

ЭЭГ всех семерых, записанные в госпитале Кэйо, показывали паттерн, который дежурный невролог не смог классифицировать: ритмическая тета-активность 5.2 Гц, аномально высокая когерентность между полушариями, отсутствие стандартных признаков обморока, эпилепсии или нарколепсии. Невролог написал в отчёте: «Паттерн не соответствует ни одному известному состоянию. Рекомендация: наблюдение».

Все семеро были выписаны в течение суток. Все семеро – без жалоб. Четверо из семи – описали последующий сон той же ночью как «самый яркий сон в жизни».

Лена прочитала отчёт из Кэйо трижды. Потом – нашла контактный адрес дежурного невролога и написала ему на английском, вежливо и точно, с тем тоном, который она использовала для коммуникации с незнакомыми коллегами: «Уважаемый доктор Ито, я руководитель проекта «Морфей» в Институте мозга человека, Санкт-Петербург. Ваш отчёт о семи пациентах с потерей сознания – крайне важен для нашего текущего исследования. Не могли бы вы предоставить доступ к полным записям ЭЭГ? Конфиденциальность гарантирована протоколом…»

Она дописывала письмо, когда зазвонил рабочий телефон – не мобильный, а стационарный, стоявший на краю стола и звонивший так редко, что Лена не сразу вспомнила, какая у него мелодия звонка (стандартная, из комплекта, похожая на звонок школьного будильника).

– Сорокина, – ответила она.

– Елена Дмитриевна? – Голос мужской, незнакомый, с тем специфическим тембром, который даёт засекреченная линия: чуть приглушённый, с едва слышным цифровым эхом. – Меня зовут Виталий Андреевич. Я звоню из аппарата секретаря Совета Безопасности Российской Федерации.

Пауза. Лена посмотрела на кран. Кран капал. Мир не перевернулся.

– Слушаю.

– Ваши данные по проекту «Морфей» – единственные, которые могут иметь отношение к событиям в Токио. Это верно?

– Смотря что вы имеете в виду под «отношением».

– Елена Дмитриевна. – Голос был терпеливым, но терпение имело предел, и предел был слышен. – В течение двух дней вас пригласят на закрытое совещание в Женеву. Это будет не просьба. Подготовьте всё, что у вас есть. Всё.

Щелчок. Гудки.

Лена положила трубку. Посидела секунду. Подошла к крану, вылила стакан в фикус, поставила обратно.

Кран капал.

Маша узнала о Токио на перемене после третьего урока – биология, митоз и мейоз, тема, которая в любой другой день казалась бы скучной, а в этот не казалась никакой, потому что все смотрели в телефоны.

Она сидела на подоконнике в коридоре второго этажа. Телефон – в руках, экран – трещина в правом углу, оставшаяся с апреля, когда Маша уронила его на лестнице и не стала чинить, потому что трещина придавала экрану «характер» (её слово), а ремонт стоил денег, которые можно было потратить на виниловую пластинку Radiohead, что Маша и сделала.

Видео из Сибуи загружалось медленно – школьный Wi-Fi работал со скоростью, рассчитанной на эпоху dial-up, – и Маша перематывала, пропуская начало: новостной заголовок, логотип NHK, ведущий с дрожащим голосом, и наконец – перекрёсток, вид сверху, тысячи людей, движение, жизнь, и вдруг – стоп.

Она смотрела на замерший перекрёсток и чувствовала что-то, для чего не было слова в её семнадцатилетнем словаре, который, впрочем, был обширнее, чем у большинства сверстников, потому что Маша читала много, бессистемно и жадно – от манги до Достоевского, от учебника квантовой физики до фанфиков по «Евангелиону», – и всё равно слова не было. Ближайшее – «узнавание». Как увидеть лицо в толпе и понять, что ты его уже видел, – не помнишь где, не помнишь когда, но видел.

Рядом – Катя Полякова, лучшая подруга с пятого класса, невысокая, с короткой стрижкой и привычкой грызть колпачки ручек, отчего все её ручки выглядели так, будто побывали в мусоросжигателе.

– Маш, ты видела? – Катя ткнула экраном ей в плечо. – Охренеть. Весь Токио встал. Прям встал и стоит.

– Я вижу.

– Как думаешь, что это? Типа… землетрясение? Нет, землетрясение – это когда трясёт, а тут они стоят. Может, газ? Какой-нибудь газ, который…

– Газ не заставляет стоять на месте. Газ заставляет падать.

– Ну тогда я не знаю. Антон говорит – фейк. Типа, флешмоб, двенадцать миллионов человек, ага, конечно, где он такой флешмоб видел.

– Это не фейк, – сказала Маша, и что-то в её голосе заставило Катю перестать жевать колпачок и посмотреть внимательнее.

– Ты как-то… уверенно.

Маша не ответила. Она смотрела на видео – перемотала на момент замирания, остановила, увеличила. Лица. Замершие в середине выражения – полуулыбки, полувзгляды, полуслова. Три тысячи масок, снятых на полуслове. И на некоторых – на тех, кого камера поймала крупно, – выражение, которое Маша узнала не мозгом, а телом: расширенные зрачки, расслабленные челюсти, лёгкая – почти незаметная – тень улыбки.

Она видела это выражение на собственном лице. Вчера утром, в зеркале, после пробуждения.

Ей снилась белая равнина.

Не впервые – третий раз за последние десять дней. Первый – размытый, неуверенный: белое пространство, ощущение масштаба, пробуждение с чувством, что ты был где-то важном, но не помнишь где. Второй – чётче: равнина, горизонт, тишина. Не пугающая – тёплая. Как вода определённой температуры, когда не чувствуешь ни тепла, ни холода, только присутствие среды. И фигура. Далеко.

Третий – прошлой ночью. Самый ясный. Маша стояла на белой поверхности и знала, что поверхность бесконечна, и знала, что фигура стоит на горизонте, и знала, что фигура ближе, чем в прошлый раз, хотя не могла бы объяснить, откуда это знание, потому что ориентиров не было и расстояние не работало как обычно. Она хотела подойти и не могла – не потому что что-то мешало, а потому что «подойти» предполагало время, а времени в этом месте не было. Было только пространство и присутствие и тишина.