Эдуард Сероусов – Биозонд (страница 6)

– …и вот мы видим, что паттерн активации в N3-стадии не совпадает с классическим профилем медленноволнового сна. Дельта-осцилляции есть, но поверх них – модуляция, очень тонкая, на грани чувствительности приборов…

– Там тихо, – сказала мать.

Лена замолчала. Мать не смотрела на неё – смотрела куда-то за окно, на снег, или мимо снега, на что-то, чего за окном не было.

– Мама?

– Там тихо, – повторила Нина Павловна. Голос – низкий, тот самый, который Лена помнила с детства, голос, объяснявший ей созвездия на крыше, напевавший «Колыбельную Светланы» всегда на полтона ниже, голос, от которого пахло ландышем и хлебом и ночным небом. Но сейчас – голос без содержания, как пустая бутылка, сохранившая форму, но не удерживающая воду. – Там тихо. Тихо. Там.

Фраза повторялась – третий раз, четвёртый, – каждый раз с чуть другой интонацией, как будто мать подбирала ключ к замку, который видела она одна. «Там тихо» – с ударением на «там». «Там тихо» – с ударением на «тихо». «Там – тихо» – с паузой посередине, превращающей утверждение в два отдельных слова, каждое из которых несло собственный вес.

Потом замолчала. Пальцы остановились – впервые за весь визит. Лена сжала её руку чуть крепче, и ей показалось – на долю секунды, на грани восприятия, в том диапазоне, где наблюдатель и артефакт неразличимы, – что мать улыбнулась. Тень улыбки. Лёгкая, едва уловимая. Не та, которую Лена помнила, – громкая, с запрокинутой головой, – другая, незнакомая: тихая, симметричная, отстранённая. Улыбка человека, смотрящего на что-то далёкое и находящего это далёкое приемлемым.

Или – судорога. Мимическая активация, не имеющая эмоционального содержания. Нейробиолог в Лене предлагал эту интерпретацию как более экономную, и нейробиолог был прав, и Лена поверила нейробиологу, потому что верить в другое было больнее.

Нина Павловна умерла четыре месяца спустя, в мае, в тот день, когда Лена была на конференции в Берлине и не успела вернуться. Последняя фраза, которую слышала медсестра Тамара: «Там тихо». С ударением, которого Тамара не запомнила.

Лена провела выходные с данными, как проводит пост хирург с больным – не отходя, не отвлекаясь, не позволяя себе думать ни о чём, кроме того, что перед ней. В субботу она разбила совпадения по демографическим когортам: возраст, пол, образование, профессия, этническая группа. В воскресенье – по географическим и культурным кластерам. Ни одна переменная не коррелировала с наличием паттерна. Ни одна. Японские инженеры видели тот же сон, что бразильские фермеры и финские пенсионеры. Молодые и старые, мужчины и женщины, образованные и нет, городские и сельские – все, кто видел сон, видели одно и то же. Единственная значимая корреляция – с плотностью цифровой инфраструктуры, и даже та объяснялась тривиально: в регионах с высокой связностью больше участников «Морфея».

Или – не объяснялась тривиально. Но это была гипотеза, которую Лена пока не хотела формулировать даже для себя.

К понедельнику она подготовила презентацию – двадцать семь слайдов, минимум текста, максимум графиков, как её учили на первом постдоке в Каролинском институте. В десять утра – еженедельное совещание отдела, семь человек, конференц-зал на четвёртом этаже, кофе из термоса (лучше, чем из автомата, но ненамного), печенье «Юбилейное» в вазочке, которую никто никогда не мыл.

Она подключила ноутбук к проектору. Проектор грелся минуту сорок – старый, ещё доковидный, с вентилятором, который звучал, как маленький пылесос. Лена ждала, стоя у экрана. Кофе остывал в стаканчике. Коллеги рассаживались.

Игорь Леонидович Зайцев, заведующий лабораторией нейрофизиологии сна, шестьдесят три года, профессор, автор стандартного учебника по полисомнографии, который все называли «Зайчик», – не из нежности, а потому что фамилия. Грузный мужчина с седой бородой и привычкой смотреть поверх очков, как будто вещи интереснее, если размыты. Сел в своё кресло – единственное мягкое в конференц-зале, привилегия заведующего – и достал из кармана мятный леденец. Он всегда сосал леденцы на совещаниях. Лена подозревала, что это помогало ему не засыпать.

Ирина Мещерякова, доцент, специалист по парасомниям, сорок семь лет, в институте – пятнадцать, знала расположение каждой розетки и каждого таракана. Молчаливая, острая, с репутацией человека, который задаёт один вопрос, но этот вопрос попадает точно в слабое место.

Остальные – аспиранты, постдоки, младшие научные сотрудники, включая Диму, который сидел в углу с видом человека, знающего, что сейчас произойдёт, и не уверенного, что хочет при этом присутствовать.

– Я хочу показать вам кое-что из текущего цикла «Морфея», – начала Лена, когда проектор наконец ожил и бросил на экран первый слайд: логотип проекта, дата, заголовок – «Аномальная кластеризация содержания снов: предварительный анализ». Скучное название. Лена выбрала его сознательно: скучное название не вызывает защитную реакцию.

Она провела их через данные методично, как проводят хирурги по операционному полю: вот разрез, вот ткань, вот аномалия. Первый слайд – описание выборки. Второй – алгоритм кластеризации. Третий – типичные кластеры: «падение», «преследование», «публичная нагота». Знакомое, безопасное, скучное. Леденец Зайцева стучал о зубы.

Четвёртый слайд – кластер 7741-Δ.

– Две с половиной недели назад система зафиксировала аномальное совпадение содержания снов, – сказала Лена. – Двадцать три записи с коэффициентом семантического сходства 0.94.

Стук леденца прекратился.

– Содержание: открытое белое пространство без ориентиров, фигура на горизонте. Описания практически идентичны, при том что респонденты находятся в разных странах, не связаны друг с другом и принадлежат к разным культурным и возрастным группам.

Пятый слайд – графики. Кривая. Экспонента.

– Это динамика за последние шесть недель. Ретроспективный анализ показывает, что единичные совпадения присутствовали в базе с начала проекта, но были ниже порога обнаружения. Текущая скорость роста – множитель примерно 2.8—3.0 за недельный интервал.

Тишина. Не тишина внимания – тишина расчёта: каждый в комнате прикидывал, откуда может расти нога у артефакта.

– Парейдолия, – произнёс Зайцев. Не как вопрос – как диагноз. – Парейдолия в больших данных. Двенадцать миллионов записей – при таком объёме можно найти любой паттерн, если правильно подобрать фильтр.

– Я меняла порог дважды, – ответила Лена. – При 0.88 и 0.91. Кривая сохраняет форму. Я также проверяла вручную – выборочно, около трёхсот записей. Описания подлинные, не дублированы, записаны независимо.

– Подлинные – хорошо, – кивнул Зайцев. – Но семантическое сходство – мера субъективная. Твой алгоритм обучен на корпусе текстов, и если в корпусе есть систематический сдвиг…

– Я обучала на трёх независимых корпусах. Результат устойчив.

Зайцев пососал леденец. Он не спорил – он прощупывал. Лена знала его манеру: подавать возражения, как хирург подаёт зажимы, – по одному, в порядке убывания вероятности.

– Культурный вектор, – сказал он. – Мем. Вирусный контент. Где-то в интернете есть видео, или игра, или подкаст, описывающий белую равнину, и он прошёл через рекомендательные алгоритмы у миллионов…

– Я проверяла, – перебила Лена и тут же пожалела: перебивать Зайцева было дурным тоном и плохой стратегией. – Простите, Игорь Леонидович. Я проверяла. Первая запись – шесть недель назад. Пожилой мужчина в Буэнос-Айресе, без смартфона, без соцсетей. Телевизор – только футбол.

Лёгкий смех – от аспирантов, не от старших. Зайцев улыбнулся одними глазами.

– Ну, футбол тоже может быть трансцендентным переживанием, – заметил он и потянулся за новым леденцом.

– Елена Дмитриевна, – голос Мещеряковой, тихий и точный, как скальпель, – а вы проверяли по когортам?

Лена повернулась к ней. Ирина сидела прямо, руки на столе, блокнот раскрыт – но ничего не записано. Она не записывала, пока не решала, что услышанное стоит записи.

– По когортам. По культурам. По возрастам. По полу. По уровню образования. По профессии. По этнической группе.

– И?

– Ничего. Паттерн не коррелирует ни с одной демографической переменной. Японские инженеры, бразильские фермеры, финские пенсионеры – всё одно и то же. Одинаковая равнина. Одинаковая фигура.

Мещерякова помолчала. Потом сказала:

– Если паттерн не культурный, не демографический и не артефактный – что он?

– Биологический, – сказала Лена, и слово повисло в воздухе конференц-зала, как повисает дым от потушенной спички: заметный, неприятный, быстро рассеивающийся, но оставляющий запах.

– Биологический, – повторил Зайцев. – То есть ты предполагаешь, что есть нейрофизиологический механизм, порождающий идентичный субъективный опыт у генетически и культурно разнородных индивидов. Без общего стимула. Без контакта. Без медиации.

– Я не предполагаю, – поправила Лена. – Я наблюдаю. Предположения – потом.

– Очень мудро, – сказал Зайцев и поднялся. – Посмотрим через неделю, сохранится ли кривая. Двух недель данных мало для выводов.

Совещание закончилось. Люди расходились, и Лена слышала шёпот – не тревожный, профессиональный: обсуждали метод, выборку, возможные ошибки. Нормальная реакция нормальных учёных на аномальные данные: проверить, прежде чем волноваться. Лена поступила бы так же, если бы данные были чужими. Но данные были её, и у неё было преимущество, которого не было у остальных: она видела сырые записи ЭЭГ. Она видела совпадение тета-ритмов. И она знала, что тета-ритмы нельзя подделать, нельзя скопировать и нельзя объяснить мемом.