Эдуард Сероусов – Биозонд (страница 15)

– Это объясняет корреляцию с цифровой инфраструктурой.

– Именно. Второй канал – электромагнитный резонанс. Фоновое ЭМ-поле от бытовых устройств – смартфоны, роутеры, вышки, – само по себе слишком слабое, чтобы воздействовать на мозг. Но когда подложка активирована, мозг становится чувствителен к определённым частотам в ЭМ-спектре. Устройства работают как распределённый метроном – задают ритм, которому синхронизированные мозги следуют. Даже во сне. Даже без интернет-подключения. Достаточно фонового поля.

– Поэтому Токио, – сказала Лена. – Максимальная плотность устройств.

– Поэтому Токио. И третий канал – каскадное усиление. Каждый синхронизированный мозг генерирует сигнал, который индуцирует активацию у соседних мозгов. Больше синхронизированных – сильнее совокупный сигнал – больше новых активаций. Положительная обратная связь. Процесс самоускоряющийся.

– Экспонента.

– Экспонента. – Он посмотрел на неё, и в его глазах была та усталость, которая бывает у людей, слишком долго несущих знание, которым не могли поделиться. – Твоя кривая – не начало, Лена. Это середина. Или конец начала, если хочешь. Процесс шёл тысячелетиями – медленно, ниже порога обнаружения. Отдельные вспышки: пророки, которые «слышали голоса»; племена, входившие в синхронный транс; эпидемии «танцевальной чумы» в средневековой Европе. Микроактивации, затухавшие, потому что не было инфраструктуры для каскада. Три канала не работали вместе – до тех пор, пока человечество не создало глобальную сеть подключённых устройств, которая случайно – случайно – замкнула контур.

Лена села обратно на скамейку. Ноги – не подкосились, нет, ничего такого драматичного – просто организм сообщил, что стоять больше не хочет. Она сидела и смотрела на Марка, и мозг обрабатывал услышанное с той скоростью, на которую был способен, а способен он был на многое – но не на всё.

– Кто создал подложку? – спросила она.

Марк молчал. Три секунды. Пять.

– Не «кто», – сказал он наконец. – Вернее, не так. Правильный вопрос – не «кто», а «когда».

– Хорошо. Когда?

– Код в ДНК – древний. Датировка по молекулярным часам и филогенетическому анализу: не менее трёх с половиной миллиардов лет. Он присутствует у всех эукариот – не только у людей, у всех многоклеточных. Но активная подложка формируется только в мозгах определённой сложности – в человеческих. Остальные виды несут код, но не исполняют его. Как компьютер с операционной системой, для которой нет подходящего процессора.

– Три с половиной миллиарда лет, – повторила Лена. Голос ровный. Внутри – совсем не ровный. – Это раньше, чем эукариоты. Это практически момент возникновения жизни на Земле.

– Да.

– Ты говоришь мне, что архитектурный код для нейронной синхронизации был встроен в ДНК одновременно с появлением жизни.

– Да.

– Это не эволюция.

– Нет. Это не эволюция.

Пауза. Лена смотрела на урну, полную окурков, на камни двора, на тень платана, – и все предметы были теми же, что минуту назад, и мир был тем же, и ничего не изменилось, кроме одного: размер вопроса. Минуту назад вопрос был: почему люди видят одинаковые сны? Сейчас вопрос был: что было засеяно на этой планете четыре миллиарда лет назад, и кем, и зачем?

– Ты знаешь ответ, – сказала она. Не вопрос – утверждение.

Марк снова закашлялся – длиннее, чем в прошлый раз, глубже. Достал из кармана платок, прижал ко рту, убрал. Лена заметила – быстрым, нетренированным взглядом не-врача – что платок был тёмным, и Марк убрал его слишком быстро.

– Я знаю часть ответа, – сказал он. – Бо́льшую, чем хотел бы. Но не здесь, Лена. Не сейчас. То, что я рассказал тебе – это первый уровень. Механика. Ты можешь проверить всё самостоятельно: данные о коде я передам тебе, модели синхронизации – тоже. Ты верифицируешь, найдёшь ошибки, если они есть, – и я буду рад, если найдёшь, потому что я искал тринадцать лет и не нашёл. А когда убедишься – мы поговорим о втором уровне.

– Что на втором уровне?

– Цель. – Слово прозвучало тяжелее, чем ему полагалось – четыре буквы, один слог, – и Лена услышала в нём нечто, чего не слышала в словах Марка раньше: не иронию и не тепло, а – она подобрала слово не сразу – благоговение. Или страх. У Марка эти два чувства, вероятно, не различались. – Цель, для которой подложка создана. Для которой мы созданы. Но это – потом. Сначала – механика. Сначала – верификация. Ты учёный, Лена. Я не прошу тебя верить. Я прошу проверить.

Он был прав. И он это знал – знал, что лучший способ вовлечь Лену – не убеждать, а дать данные и отойти в сторону. Она сама придёт к выводам. Она всегда приходила. Это была одна из причин, по которым он выбрал её – тогда, двадцать лет назад, из тридцати аспирантов, подавших заявки на место в его лаборатории.

Или – это была манипуляция. Расчёт: дать ей ровно столько, сколько нужно, чтобы крючок зацепился, и не больше. Увести от «кто» к «как», от вопросов – к работе. Лена знала, что Марк способен на это – на холодный, методичный расчёт под оболочкой тепла. Она видела, как он это делал с другими: с грантовыми комитетами, с деканами, с рецензентами. Никогда – с ней. Но «никогда» – понятие, не выдерживающее проверки десятилетним исчезновением.

– Почему я? – спросила она. – У тебя сто сорок два исследователя. Зачем тебе я?

Марк посмотрел на неё – долго, не мигая, с тем выражением, которое она помнила как «марковское молчание»: пауза перед ответом, который будет точным, но не полным.

– Потому что через месяц – может, раньше – данные «Морфея» станут самым ценным ресурсом на планете. Двенадцать миллионов записей, многоканальных, с географической и демографической привязкой. Ни у одной спецслужбы нет такой выборки. Правительства попытаются забрать твои данные – уже пытаются. Вчера ты подписала NDA, который ограничивает публикации. Через неделю тебе предложат передать серверы «Морфея» под контроль – предложат мягко, с ресурсами и суперкомпьютерами в обмен, как уже сделали твои русские кураторы. Через месяц – жёстко.

Лена молчала. Он знал про её сделку с Совбезом. Откуда – вопрос, который она пока отложила.

– Мне нужна ты, – продолжал Марк, – потому что ты построила «Морфей». Ты знаешь данные лучше, чем кто-либо. И потому что я доверяю тебе. – Пауза. – Не безоговорочно – я никому не доверяю безоговорочно, ты знаешь. Но ты – одна из трёх человек, которым я доверяю достаточно, чтобы показать то, что я знаю.

– Кто двое других?

– Один умер два года назад. Аневризма. Второй сидит в этом здании и не знает, что я здесь.

Он не назвал имён. Лена не настаивала.

Они перешли в его номер в «Бо-Ривож» – Марк сказал, что показать модели на телефоне невозможно, нужен экран побольше, и Лена согласилась, потому что аргумент был рациональным, хотя часть её понимала, что переход из публичного пространства в частное был шагом – символическим, может быть, но символы имели значение. В курилке они были двумя бывшими коллегами. В номере – они были Марком и Леной.

Номер оказался большим – гостиная с видом на озеро, кабинет, спальня за закрытой дверью. На письменном столе – два ноутбука, стопка распечаток, три пустые чашки из-под кофе. На стене – репродукция Ходлера, озеро, горы, тот же вид, что за окном, только в масле и столетней давности. Марк закрыл дверь, включил – Лена заметила – небольшое устройство на столе, похожее на Bluetooth-колонку, но без логотипа. Белый шум заполнил комнату – негромкий, ровный.

– Глушилка, – сказал он, заметив её взгляд. – Привычка.

– Параноидальная.

– Обоснованная.

Он открыл ноутбук. На экране – модель: трёхмерная визуализация нейронной сети, вращающаяся медленно, как мобиль над колыбелью. Сотни тысяч узлов, миллионы связей, цветовое кодирование – синие области обычной нейроархитектуры и красные нити подложки, пронизывающие всю структуру, как корни дерева пронизывают почву.

– Вот, – сказал Марк. – Это реконструированная модель полного коннектома с учётом подложки. Четырнадцать терабайт данных, три года вычислений на кластере в Ливерморе. Красное – архитектурный код. Синее – всё остальное.

Лена наклонилась к экрану. Красная сеть была элегантной – не хаотичной, как естественные нейронные структуры, а геометрической. Регулярные интервалы. Симметрия. Повторяющиеся мотивы, масштабируемые от уровня отдельных нейронов до целых долей мозга. Это было красиво – той красотой, которая бывает у инженерных решений: мост, антенна, печатная плата.

– Это не биологическое, – сказала она.

– Нет.

– Биологические структуры не бывают такими регулярными. Даже кристаллы имеют дефекты. Это… – она искала слово, – …спроектировано.

– Да.

– Кем?

– Мы не знаем.

Она посмотрела на него. Он выдержал взгляд – прямо, без уклонения, но с тем едва заметным напряжением в мышцах вокруг глаз, которое бывает у людей, говорящих правду, но не всю правду.

– Вы не знаете – или ты не говоришь?

– Мы имеем гипотезы, – ответил Марк. – Но гипотеза – не знание. И я обещал тебе первый уровень. Механику. Давай не забегать.

Он показал ей модели синхронизации – пошагово, со свойственной ему лекторской тщательностью, которая всегда сочетала строгость с отступлениями, как река сочетает русло с заводями. Когнитивная унификация: симуляция миллиарда мозгов, обрабатывающих одинаковый контент, – момент, когда количество переходит в качество и подложка «просыпается». Электромагнитный резонанс: модель чувствительности активированного мозга к фоновому ЭМ-полю – не воздействие извне, а настройка изнутри. Каскадное усиление: математика положительной обратной связи, экспоненциальный рост, точка невозврата.