Эдуард Сероусов – Бессонница (страница 3)

Мужчина у двери стоял неподвижно и смотрел в одну точку, и губы у него шевелились, и я подумала сначала, что он молится, а потом поняла, что он считает. Считает, как потом будет считать старик в клинике, как считают все, у кого внутри кончился край и осталось только одно бесконечное действие, за которое можно держаться. Я постояла в этой очереди минуту, может, две, среди людей, разучившихся ждать, в свете, который раньше был моим убежищем, а стал чужой больницей под открытым небом, — и ушла, ничего не купив. Покупать было нечего. Сна не было на полках. Сна больше нигде не было.

Я вернулась домой, и к полудню сюжеты по телевизору перестали быть весёлыми.

Перестали они быть весёлыми не из-за цифр — цифры были ещё ничего, тысячи, не миллионы. Они перестали быть весёлыми из-за одного слова, которое сначала проскользнуло где-то в углу ленты, потом всплыло крупнее, потом встало в заголовок и больше уже не уходило. Незаразившиеся. Нет — не так его подали. Подали мягче, и от мягкости было страшнее. Случаи среди не принимавших препарат.

Та женщина с форума. Её муж. Соседка снизу. Водитель с горячей линии и его девятилетний сын. Молодая женщина из очереди, не пившая, я была почти уверена, ничего. Это были не отдельные странности. Это была линия, и линия имела направление, и направление было — наружу, от тех, кто выбрал, к тем, кто не выбирал.

Я всё ещё не давала себе поверить. Я ловила себя на постыдной, упрямой мысли — это просто ночи, это просто мир наконец меня догоняет — и эта мысль была так удобна, так точно сшита по моей двадцатилетней обиде, что я почти могла в ней жить. Если весь мир перестанет спать, то я не сломана. Я просто была первой. Авангардом. В этой мысли было низкое тепло, и я грелась о неё, и стыдилась, и грелась.

А потом в углу одного из сюжетов мелькнул график.

Просто график, на полсекунды, за спиной у диктора, — две кривые. Одна пологая, привычная: рост случаев среди пользователей. А вторая — вторая загибалась вверх с того дня, как появились незаразившиеся, и загибалась она не как привычка и не как мода, а так, как загибается только одно на свете. Так растёт то, что передаётся. Я двадцать лет читала про сон всё, что могла найти, и я знала эту форму. Эту форму имеет не привычка. Эту форму имеет зараза.

И я наконец поняла, на что смотрю. Это было не моё, розданное всем. У моей бессонницы был механизм, дом, дно. А это не имело дна, потому что это вообще не было бессонницей. Бессонница — это когда не можешь уснуть. А тут у людей вынимали саму способность. Кнопку. И эта вынутая кнопка — передавалась, как насморк, от человека к человеку, по воздуху, как всё, что живёт в нас и на нас, и не разбирала, кто верил Воссу, а кто нет.

Я положила телефон экраном вниз. В соседней комнате было очень тихо. Тишина из комнаты Лизы была теперь хуже любого звука.

⁂

К вечеру Лиза перестала притворяться.

Это было самое страшное в тот день — не симптомы даже, а то, как она сдалась. Двадцать лет — да всю свою жизнь — Лиза держала оборону, и оборона была её осанкой, её походкой, её голосом. А теперь оборона осыпалась, и я впервые увидела, сколько сил она на неё тратила всё это время, потому что без обороны от неё почти ничего не осталось.

Она лежала, и не лежать она не могла, и спать она не могла, и от этого зазора — тело сложено для сна, а сна нет — она медленно сходила с ума у меня на глазах. Я знала этот зазор. Я жила в нём двадцать лет. Но я входила в него постепенно, год за годом, я выстроила в нём дом. А её бросили туда сразу, без дома, без стен, и она была там как человек в открытом космосе без скафандра — секунды, в которые тело понимает, что воздуха нет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.