Эдуард Сероусов – Артефакт L4 (страница 4)

За носовым иллюминатором была темнота. Юпитер остался за кормой – она не оборачивалась, но знала, что он там. Впереди, в точке, которую она уже выучила по координатам так же твёрдо, как знала собственный адрес, было ничего. Пока ничего: расстояние слишком велико для человеческого зрения, а бортовой телескоп капсулы давал изображение только при запросе.

Она его не запрашивала. Она смотрела в темноту и ждала.

Паркер Чен первые двадцать минут молчал – смотрел в боковой иллюминатор с тем же выражением, с каким, вероятно, смотрел бы в окно поезда, проезжающего через знакомый пейзаж. Потом сказал:

– Ты думала об этом ночью?

– О чём?

– О том, что там.

– Нет.

Это была правда. Она легла в 23:10 и проснулась в 05:40, и между этими двумя точками не было ничего, кроме сна без сновидений. Ей часто говорили, что это звучит неправдоподобно для человека в её ситуации; она не знала, что с этим делать. Сон был функцией, которую организм выполнял по расписанию.

– Я думал, – сказал Паркер Чен.

– И?

– И ничего продуктивного. – Он отвернулся от иллюминатора. – Просто думал. Крутил в голове разные объяснения.

– Какое из них самое убедительное?

Он помолчал секунду.

– Ни одно. В этом и была проблема.

Лена кивнула. Это был честный ответ, и она уважала честные ответы, даже если они были ответами на вопросы, которые она не задавала.

– Сколько лететь ещё? – спросил он.

– Сорок одна минута.

Он снова повернулся к иллюминатору. В следующий раз они заговорили только через полчаса.

На расстоянии двух километров телескоп капсулы начал давать изображение достаточного разрешения, чтобы геометрия объекта читалась без помех. Лена вывела его на правый экран – маленький, двадцать на тридцать сантиметров – и несколько минут смотрела, не меняя скорости сближения.

Паркер Чен смотрел туда же. Молчал.

Снимки с борта «Паллады» давали представление. Реальное изображение в реальном времени, пусть даже через объектив, – совсем другое. Лена обнаружила, что её мозг делает что-то странное: он пытается подобрать сравнение – что-то из памяти, что похоже на это – и не находит. Каждое сравнение, к которому она тянулась, было частично верным и поэтому неверным целиком. Кристалл? Нет – кристаллы так не выглядят в пространстве. Здание? Масштаб не тот, да и здания не плавают свободно в точке Лагранжа. Артефакт, – подсказало что-то, – просто смотри на него как на то, чем он является.

Она смотрела.

Двенадцать пятиугольных граней. На снимках с «Паллады» они читались, но как-то абстрактно, в числах. Здесь – нет. Здесь грань была огромной: плоская, тёмная, занимавшая почти весь правый экран при двух километрах, хотя её поверхность с обеих сторон уходила за пределы изображения. Она напоминала стену – не потому что была похожа на стену, а потому что у неё был тот же эффект масштаба: ты стоишь перед чем-то, что гораздо больше тебя, и твой мозг сначала не знает, как это обрабатывать.

– Ребро, – сказал Паркер Чен.

– Что?

– Посмотри на ребро. Вот это. – Он указал пальцем на экран, в то место, где две грани сходились в чёткую прямую линию.

Лена посмотрела. Ребро было правильным: острое, без скругления, без сглаживания, которое даёт многомиллионный метеоритный обстрел. Ни одна природная поверхность в Солнечной системе не выглядит так – за четыре с лишним миллиарда лет даже самые прочные материалы приобретают округлость, выщербленность, хаотическую текстуру. Ребро на экране было геометрически безупречным. Как чертёж, а не как вещь.

– Понимаю, что ты имеешь в виду, – сказала Лена.

– Я вообще-то имел в виду кратеры. – Паркер указал чуть левее. – Вот там. И там.

Она увидела.

Вдоль ребра – у основания, где две грани встречались – были кратеры. Маленькие, в несколько десятков метров, от метеоритных ударов: такие бывают на любом объекте, который провёл достаточно времени в поясе малых тел. Хаотически расположенные, разного возраста по виду краёв. Совершенно обычные.

На гранях их не было.

Лена взяла управление и медленно обошла объект по дуге, держа те же два километра. Все двенадцать граней. Рёбра, вершины – в кратерах, в следах ударов, в пыли, в тёмной запылённости реголита. Плоскости граней – чистые. Абсолютно, как будто их только что полировали. Как будто материал, из которого они сделаны, не позволял ничему к себе прицепиться.

– Как он это делает? – тихо спросил Паркер Чен.

– Не знаю, – сказала Лена.

Это было честно. У неё было несколько гипотез – самовосстанавливающийся материал, кристаллическая структура с экстремальной твёрдостью, какой-то тип поверхностного эффекта, который она пока не умела называть, – но ни одна из них не была объяснением. Они были обозначениями пустых мест, которые ещё предстояло заполнить.

На пятистах метрах она сбавила скорость сближения до сорока сантиметров в секунду. Протокол требовал ста метров как минимального расстояния для облёта без предварительной оценки структурной стабильности объекта – в теории, неизвестный объект неизвестного материала мог представлять опасность от исходящего излучения, нестабильных фрагментов, электростатических зарядов. На практике объект не менялся с момента обнаружения, не испускал ничего, что засекали приборы «Паллады», и за четыре с лишним миллиарда лет явно не проявлял склонности к нестабильному поведению. Она остановилась на двухстах метрах.

С двухсот метров грань занимала всё поле зрения носового иллюминатора.

Лена смотрела в иллюминатор, а не на экран. Это было другое – небольшое, круглое окно из многослойного поликарбоната с металлической рамкой, немного поцарапанное изнутри, пожелтевшее по краям от многолетней дезинфекции. Через него видно было хуже, чем через экран. Но это было то, что есть на самом деле, а не то, что переработала оптика.

Поверхность грани была тёмной. Не абсолютно чёрной – при косом освещении на ней появлялась едва видимая текстура, не крупнозернистая и не мелкая, что-то среднее, что-то, чего Лена ещё не умела классифицировать. Не матовая и не блестящая – где-то между, как некоторые металлокерамические покрытия, которые поглощают свет иначе, чем привычные материалы. Свет Солнца, слабый здесь, на 5,2 астрономических единицах, падал на грань под углом около сорока градусов, и там, где он касался поверхности, не отражался нормально. Он как будто просто… прекращался.

Она записывала всё это в диктофон – ровным голосом, технически, без прилагательных: «поверхностная текстура, предположительно субмиллиметровый масштаб зернистости, точнее установить с текущего расстояния невозможно; коэффициент отражения значительно ниже расчётного для известных углеродистых или силикатных материалов; характер поглощения необычный, требует контактного исследования».

Паркер Чен сидел, положив руки на колени, и смотрел в тот же иллюминатор. Он уже двадцать минут ничего не говорил.

Потом сказал:

– Четыре с половиной миллиарда лет.

– Да.

– Кто-то сделал это четыре с половиной миллиарда лет назад. Положил сюда. И ушёл.

– Это одна из возможных интерпретаций.

– А другие?

Лена секунду подумала, как ответить точно.

– Я не знаю достаточно, чтобы формулировать другие.

Паркер Чен кивнул – медленно, как человек, который задал вопрос не ради ответа, а ради того, чтобы убедиться, что ответа пока нет. Это, по всей видимости, его устраивало. Его вообще устраивало работать с тем, что есть, а не с тем, что хотелось бы иметь.

– Начинаю систематический облёт, – сказала Лена и дала капсуле слабый импульс.

Систематический облёт занял два часа двадцать четыре минуты.

Это было время работы, а не созерцания, хотя граница между ними оказалась менее чёткой, чем обычно. Каждая грань – отдельный набор спектральных замеров, каждое ребро – отдельная фотограмметрическая сессия, каждая вершина – точка для радарного зондирования на трёх частотах. Паркер Чен вёл бортовой журнал и управлял дополнительными инструментами на правой стойке – делал это методично, без лишних комментариев. Они работали хорошо вместе: Лена пилотировала и снимала главные данные, он обрабатывал дополнительные. Разговаривали, только когда было нужно.

Нужно было нечасто.

Радарное зондирование дало первые структурные данные о глубине: поверхностный слой материала – около восьми метров – был однороден и плотен. Ниже – нарастание неоднородности, которое радар интерпретировал как изменение состава или структуры на больших глубинах. Стандартная интерпретация «неоднородность = неупорядоченность» здесь не работала: неоднородность была организована слишком регулярно, с периодичностью, которую инструмент не мог полностью разрешить. Лена смотрела на профиль и думала: это либо дефект прибора, либо… нет. Не дефект.

Спектральные данные с близкого расстояния были значительно лучше, чем с «Паллады». Симметричная полоса на 0,95 микрометрах теперь читалась чётко – и рядом с ней ещё три полосы, слабее, но различимые, расположенные с интервалами, которые не соответствовали ни одной известной минеральной ассоциации. Лена открыла базу данных изотопных спектров и прогнала сравнение. Система выдала список из двадцати четырёх ближайших совпадений – все с рейтингом соответствия ниже сорока процентов. Это означало: ничего похожего.

– Материал неизвестен, – сказала она вслух. Не потому что удивилась, а потому что надо было произнести это как факт. Факты требовалось произносить.