Эдуард Сероусов – Артефакт L4 (страница 6)

Они сидели в тишине – Лена и Джамал, в командном модуле, где приборные панели тихо мигали индикаторами, где за иллюминатором стояла темнота с Юпитером где-то справа и объектом где-то впереди, и сорок три минуты уже прошли, и ещё ничего не было.

Земля молчала.

Это тоже было нормально – так всегда бывает, когда получают что-то, к чему нет готового ответа. Сначала тишина. Потом люди начинают думать. Потом – говорить.

Лена смотрела на экран, на строчку ожидания, и думала о тёмной грани, о том, как падал на неё слабый солнечный свет и не отражался нормально, и о числе 4,52 миллиарда, и о том, что где-то в кристаллической структуре этого тела зашит ответ на вопрос, который она ещё не научилась правильно формулировать.

Глава 3. Пятая грань

Надевать скафандр – это ритуал.

Не в торжественном смысле, а в том смысле, в каком ритуалом бывает любая строго упорядоченная последовательность действий, которая повторяется достаточно часто, чтобы тело её запомнило. Лена делала это в первый раз ещё на подготовке – сотни раз в течение двух лет, прежде чем её выпустили в настоящий вакуум. На лунной базе это стало ежедневным – почти как чистить зубы, только дольше и с большими последствиями за ошибку. Здесь, на «Палладе», за восемь месяцев перелёта она надевала его на тренировочных выходах тринадцать раз. Четырнадцатый был сейчас.

Порядок действий всегда один. Нижний слой – термобельё с системой теплорегуляции, облегающее, немного холодное в первые минуты после включения. Потом внутренний мягкий слой – по плечам и под мышками идут разъёмы для внешних систем. Потом жёсткий торсовый модуль: защёлкивается снизу, потом сбоку, потом контрольный зажим на ключичных пластинах – три щелчка, каждый плотный. Она считала щелчки. Не потому что иначе собьётся со счёта, а потому что пальцы привыкли считать. Перчатки – левая, потом правая – поворот до фиксации, проверка давления в соединении нажатием большого пальца изнутри. Шлем последним: посадить на ворот, повернуть на сто двадцать градусов по часовой, почувствовать, как резиновые уплотнения встают на место.

Тишина изменяется, когда опускаешь шлем. Снаружи – тот же корабельный шум: вентиляция, далёкие ритмы двигателей ориентации, голоса через переборки. Внутри шлема – другое пространство, меньшее, твоё собственное. Собственное дыхание становится слышным. Собственный пульс тоже, если тихо.

Лена проверила показатели датчиков в нижней части визира: давление, температура, запас кислорода, уровень CO₂, герметизация всех соединений. Все в норме. В правом нижнем углу мигал зелёный огонёк связи с бортовой системой.

– Скафандр в норме, – сказала она в микрофон. – Готова к выходу.

– Принято, – ответил Паркер Чен из шлюзового пульта. – Давление в шлюзе начинаю сбрасывать.

Сброс давления занял четыре минуты. За эти четыре минуты она стояла у внутренней двери шлюза и чувствовала, как скафандр чуть раздувается – привычное ощущение, почти как выдох. Снаружи дифференциальное давление начинало работать, удерживая газ внутри с нарастающим усилием.

В сумке на левом бедре – лазерный резец, контейнеры для образцов, щётка для очистки поверхности от реголита, складной пробоотборник. В сумке на правом – инструмент для радарного зондирования малой глубины, прижимной спектрометр. Это всё стандартный набор для взятия образцов с малых тел. Она собирала его столько раз, что не думала об отдельных предметах – только о том, что всё на месте и ничего лишнего.

– Давление сброшено, – сказал Паркер. – Внешний замок открываю.

Дверь разошлась без звука – в вакууме нет звука – только вибрация через металл поручня, который она держала. Потом темнота шлюза стала темнотой снаружи, и разницу было трудно определить до тех пор, пока Солнце не появилось из-за края корабля – маленькое, жёсткое, без ореола, как светодиод в бесконечно тёмной комнате.

Лена вышла.

Трос был пятьдесят метров. По протоколу – всегда привязана к кораблю, если расстояние до поверхности объекта позволяет. Расстояние позволяло: капсула «Аргус-1» стояла на удерживающем якоре в двадцати метрах от пятой грани артефакта, а от капсулы до поверхности оставалось ещё двадцать пять. Итого сорок пять метров – в пределах троса.

Она оттолкнулась от поручня шлюза и начала двигаться к капсуле, используя реактивный ранец в режиме мягкого импульса: короткий выдох азота, скорость двадцать сантиметров в секунду – достаточно медленно, чтобы не промахнуться мимо стыковочного поручня. Звёзды не двигались. В вакууме не бывает ощущения движения, пока не смотришь на ориентир: просто одна часть пространства меняется на другую.

Корпус «Аргуса-1» она поймала обеими руками, на секунду притормозила, сориентировалась, перевела трос на фиксатор капсулы и начала двигаться вперёд – к артефакту.

Он занял поле зрения через несколько секунд.

В шлеме, в замкнутом пространстве, он выглядел иначе, чем с расстояния двухсот метров через иллюминатор капсулы. Иначе – в том смысле, что теперь он был не изображением и не числами, а поверхностью, к которой она приближалась. Мозг перестал обрабатывать его как объект наблюдения и начал обрабатывать как пространство, в котором нужно ориентироваться. Это разные режимы: наблюдатель и участник.

Грань была огромной. С двадцати метров её края уходили за горизонт – если можно говорить о горизонте там, где его нет в геометрическом смысле, просто поверхность загибалась за пределы поля зрения. Тёмная. Не абсолютно тёмная – при этом угле освещения Солнце падало под углом около тридцати градусов к нормали грани, и на поверхности была текстура: тонкая, субмиллиметровая, похожая – нет, не похожая ни на что, что она видела раньше. Не зернистость, не кристаллический блеск, не матовость. Что-то, для чего у неё не было слова.

– Лена, – сказал Паркер по связи. – Скорость сближения.

– Вижу, – ответила она. Визир показывал: пятнадцать сантиметров в секунду. Она чуть притормозила – восемь сантиметров.

На пяти метрах она остановилась и зависла.

Она смотрела на поверхность с этого расстояния. Не потому что медлила – она не медлила, она работала – а потому что первое наблюдение перед контактом является частью работы. Что видно? Что нужно зафиксировать до того, как ты изменишь поверхность взятием образца?

Поверхность была однородной. Не монолитной – именно однородной, то есть структура по всему видимому полю грани выглядела одинаково, без вариаций, которые бывают в природных материалах даже при кажущейся монотонности. Природные кристаллы имеют включения, дефекты, переходы между зёрнами. Здесь не было ничего из этого, насколько она могла судить глазом. Это либо означало кристалл исключительной чистоты – исключительной в смысле «невозможной по известным химическим процессам» – либо означало что-то ещё.

– Начинаю финальное сближение, – сказала она.

Контакт с поверхностью она почувствовала раньше, чем ожидала: не когда подошвы скафандра коснулись грани, а за долю секунды до этого – какое-то изменение в характере микровибрации, которую ранец давал через корпус. Она отключила тягу. Слабое притяжение артефакта – совсем небольшое для объекта такой массы, меньше одного миллигала – потянуло её вниз. Это тоже было частью протокола: малые тела с таким ускорением свободного падения не держат человека надёжно, нужны притяжные зажимы или постоянная работа ранца. У неё были оба.

Подошвы встали на поверхность.

Она стояла.

Первое, что она зафиксировала, было отсутствие.

Любая поверхность, на которой она стояла, – металл корабля, лунный реголит, скала в иркутской тайге, откуда отец иногда брал её в экспедиции, когда ей было лет восемь-девять, – давала отклик. Не всегда слышимый. Не всегда сознательно различимый. Но он был: тепловая вибрация материала, микроколебания от любого источника в радиусе, сейсмический фон самого тела объекта. Это и есть тактильный разговор с вещью: она что-то говорит в ответ на твоё присутствие. Иногда очень тихо, почти ничего, – но что-то.

Здесь – ничего.

Абсолютно ничего. Как будто под подошвами не было материала, а было пустое пространство, которое каким-то образом держало её вертикально. Поверхность присутствовала – приборы показывали давление, скафандр реагировал на опору – но не отвечала. Ни одного атома сверх строго необходимого. Ни одного случайного движения.

Лена стояла на самом спокойном объекте, которого когда-либо касалась.

Она заставила себя не думать об этом – не потому что это было неважно, а потому что думать об этом прямо сейчас означало думать о том, что это значит, а это не работа. Работа – взять образец. Осмыслять потом.

– Контакт с поверхностью, – сказала она в микрофон. – Стою на пятой грани. Магнитные зажимы активированы.

– Принято, – ответил Паркер. – Как поверхность?

– Нестандартная. Запишу детали в журнал.

– Хорошо. Не торопись.

Это была нестандартная фраза для Паркера, который обычно говорил только то, что необходимо. Лена услышала в ней что-то ещё – не предупреждение и не заботу, а просто констатацию: торопиться здесь неуместно. Он понимал это, хотя и не видел то, что видела она.

Она прошла по поверхности грани двадцать метров, прежде чем выбрала место для первого образца.

Ходьба в микрогравитации – это не ходьба. Это замедленная последовательность шагов, в которых каждый требует контроля: поставить ногу, убедиться, что зажим сцепился, перенести вес, освободить задний зажим, сделать следующий шаг. Двадцать метров заняли около семи минут. Нормально для этого режима.