Эдуард Сероусов – Архив девятой (страница 9)
Потом Сун Ли сказала:
– Это волновые функции.
– Да, – сказал Майер. – Но не квантовые.
– Нет. Это акустика. – Она указала на повторяющийся элемент структуры. – Это частотная характеристика. А вот это – временна́я огибающая. Это звук, записанный как функция.
Браун уже открывал инструменты синтеза – у него был ноутбук с аудиософтом, который он использовал для анализа временны́х рядов сигнала и который умел воспроизводить аудио из математических описаний. Это было непрофильное использование инструмента, но Браун из тех людей, которые знают, что их инструменты умеют помимо того, для чего предназначались.
– Погоди, – сказал Майер. – Мы не знаем, в каком диапазоне они воспринимали звук.
– Можем предположить по биологическим параметрам, которые идут в следующих блоках, – сказал Браун. – Я видел начало того раздела. Там есть что-то похожее на анатомическую схему. Если у них были слуховые органы…
– Мы ещё не разобрали тот раздел.
– Я могу попробовать в человеческом диапазоне для начала.
Майер посмотрел на него. Потом на Сун Ли – она не возражала ни жестом, ни выражением лица, а просто ждала. Потом обратно на Брауна.
– Попробуй, – сказал он.
Браун работал минут сорок. Конвертировал волновые функции из архива в аудиоформат, настраивал параметры синтеза, несколько раз переделывал – каждый раз вслушивался в результат и качал головой. Майер в это время занимался соседним блоком – там была геометрия, красивая и совершенно непрактичная в земном смысле, построения в пространстве с кривизной, которую он не сразу идентифицировал.
Потом Браун сказал: – Готово. Это очень приблизительно.
Он нажал воспроизведение.
Первые секунды Майер думал, что это ошибка конвертации – слишком простое, слишком похожее на что-то знакомое. Потом понял, что именно слышит: не мелодию в человеческом понимании, не ритмическую структуру, которую можно было бы назвать музыкой в привычном смысле, – а что-то, что лежало между музыкой и математикой. Последовательность частот, которая имела внутреннюю логику – не случайную, не произвольную, – и эта логика была слышна. Не как закономерность, которую нужно вычислять, а как нечто, воспринимаемое напрямую, минуя анализ.
Это было красиво. Это было странно. Это было четыре миллиарда лет назад.
Он обнаружил, что стоит не двигаясь. Не потому что принял такое решение – просто это обнаружил. Рядом – Хофф тоже стояла неподвижно, и в её позе было что-то похожее на то, что бывает у людей, не знающих, как реагировать на что-то, что задело их сильнее, чем они ожидали.
Браун смотрел на экран – не на Майера, не на остальных. На волновую форму, которую только что воспроизвёл.
Сун Ли молчала. Потом сказала – тихо, без интонации вопроса:
– Это не декоративно.
– Нет, – согласился Майер.
– В этом есть структура, которая соответствует математическому уровню. Те же соотношения частот, что в геометрических пропорциях первого блока. Это не просто запись звука. Это… – она остановилась.
– Это то же самое, что математика, только другим способом, – сказал Майер.
Она посмотрела на него. Не согласилась вслух, но не возразила – а это у неё, он уже понял, было эквивалентно согласию.
Запись закончилась. В комнате стало тихо – той тишиной, которая бывает после звука, а не до него.
– Ещё раз, – сказал кто-то. Майер не был уверен, кто именно. Возможно, он сам.
Браун нажал воспроизведение снова.
Биологию они открыли на шестой день.
К этому моменту аналитическая комната стала чем-то средним между рабочим пространством и временны́м жильём. У каждого было своё место за столом – не официально назначенное, а сложившееся органически, как складывается всё, что существует достаточно долго, чтобы приобрести инерцию. У Майера – правый конец, рядом с розеткой. У Сун Ли – левый, ближе к доске. Браун занял средину и постепенно освоил прилегающую территорию – три ноутбука, несколько кабелей, стопка распечаток с пометками.
На шестой день Майер открыл раздел, который Браун идентифицировал как «анатомический» ещё несколько дней назад, и разобрал кодировку быстрее, чем ожидал, – потому что к этому времени он уже понимал их систему обозначений достаточно хорошо, чтобы читать её почти без пауз.
Первая схема появилась на экране – и он смотрел на неё долго, прежде чем начал разбирать детали.
Это было живое существо. Формально – биологическая схема: контуры тела, обозначения систем органов, что-то похожее на нервные пути. Четыре конечности – в состоянии покоя две нижние служили опорой, две верхние – свободны. Из верхних конечностей дистальные части были явно специализированы под манипуляцию: несколько пальцев, судя по схеме, – больше, чем пять, точное число пока неясно. Голова – сравнительно небольшая относительно тела, но с большими орбитами для глаз. Бинокулярное зрение, как у приматов, – это он распознал по геометрии расположения. Два глаза вперёд, перекрывающееся поле зрения, хорошая оценка расстояния. Органы слуха – по бокам, чуть выше плечевого пояса, что само по себе нестандартно.
Нервная система была в следующем блоке. Майер открыл его.
Там не было единого центра. Никакого эквивалента головного мозга как главного вычислительного узла – вместо этого три отдельных центра, соединённых густой сетью быстрых проводящих путей. Все три были примерно равны по размеру. Все три имели прямые связи друг с другом – не через иерархию, а горизонтально.
Он смотрел на схему и думал о том, как они думали. Не в метафорическом смысле – буквально: как обрабатывается информация в системе, у которой нет центра. Как принимается решение. Нужно ли вообще принимать – или решение это всегда результат согласования трёх узлов, никогда не команда одного?
Он подумал: их вероятностная логика могла быть следствием этого. Если мышление – это не один поток, а три параллельных, то результат всегда будет не абсолютным утверждением, а взвешенным. Интерференционным. Более устойчивым к ошибкам – и менее способным к быстрым односторонним решениям.
– Три узла, – сказал Браун за его спиной. Он тоже смотрел на схему нервной системы. – Это как… у них не было одного «я»?
– Возможно, «я» у них было другим, – сказал Майер.
– Тройным?
– Или не дискретным. Может быть, «я» – это был не субъект, а процесс.
Браун некоторое время переваривал это.
– Это очень странно, – сказал он наконец. Без осуждения, просто констатация.
– Да, – согласился Майер. – Очень.
Следующие блоки содержали другие биологические данные: система кровообращения – двойная, два сердца, каждое автономно и оба координируются, – система терморегуляции, репродуктивный цикл, описанный с точностью, которая была нейтральной настолько, насколько нейтральной может быть биология. Майер разбирал это методично, делал заметки, иногда звал Хофф – она разбиралась в экзобиологии лучше него и несколько раз подправляла его интерпретации.
Потом он открыл блок, который шёл после репродуктивного цикла, и обнаружил там описание онтогенеза. Развитие от момента рождения до взрослого состояния – поэтапно, с характеристиками каждого этапа.
Первый этап: нервная система функционирует как единый центр. Три узла присутствуют анатомически, но не дифференцированы. Разделение начинается на третьем—четвёртом году жизни и завершается к восьмому—десятому.
Он перечитал. Нервная система у них была единой в детстве. Становилась тройной с возрастом.
Это значило – в детстве они думали как единый субъект. Как человек.
Он смотрел на схему. На линии, обозначающие нервные пути. На три узла, которые у взрослой особи работали в постоянном диалоге, но в детстве были ещё одним.
Потом он подумал о Кларе. Не намеренно – мысль пришла сама, как приходят вещи, которые ты не звал, но которые живут достаточно близко к поверхности, чтобы появляться при любом поводе, даже совершенно нелогичном. Клара умерла в девять лет. По их онтогенезу – это был как раз тот возраст, когда разделение нервной системы завершалось. Когда единое «я» ребёнка становилось взрослым трёхчастным сознанием.
Он понял, что думает о том, что Клара не успела стать взрослой в их смысле. Что по меркам их цивилизации она находилась бы в переходной стадии – ещё не полностью дифференцированной, ещё сохраняющей детское единство.
Это было иррационально. Совершенно иррационально – проецировать биологию существ, живших четыре миллиарда лет назад на другой планете, на жизнь и смерть конкретного ребёнка в конкретной больнице в Гейдельберге. Никакой логической связи. Никакого смысла в этом сравнении.
И тем не менее он думал об этом. Смотрел на схему нервной системы и думал о Кларе – о том, что она умерла в возрасте, когда их дети только начинали становиться тем, чем должны были стать. Что, может быть, её единое «я», ещё не разделённое, ещё не распределённое по трём центрам, было в чём-то ближе к тому, как они воспринимали сознание – не как точку, а как процесс. Не как субъекта, а как разговор.
Он знал, что это бессмысленно.
Он всё равно думал об этом.
За стеной Браун что-то говорил Хофф – негромко, не слышно слов, только интонация. Флуоресцентная лампа над головой гудела на той же частоте, что и всегда. Где-то в системе вентиляции шёл воздух.
Майер не двигался. Смотрел на три нервных узла на схеме и не двигался.