Эдуард Сероусов – Архитектура молчания (страница 22)
Два года. Она уже ждала год – с момента конференции в Женеве, с момента публикации статьи, которую разорвали в клочья рецензенты и которую всё-таки напечатали благодаря упрямству главного редактора. Год скептицизма, насмешек, обвинений в шарлатанстве. Год одиночества в научном сообществе, где её начали избегать как прокажённую.
Ещё два года?
– Сколько точно? – спросила она.
– Двадцать два месяца при оптимистичном сценарии. Тридцать – при реалистичном.
– А бюджет?
– Дополнительные триста миллионов евро. Плюс-минус.
Триста миллионов. Она уже потратила четыреста – из грантов, из частных пожертвований, из собственных накоплений. Её зарплата за последний год ушла на покупку оборудования, которое не успели включить в смету.
Где взять ещё триста?
– Хольц, – сказала она вслух.
– Что?
– Маркус Хольц. ЕКА. – Елена повернулась к Рикардо. – Сделайте детальную смету для орбитального компонента. Я поговорю с ним.
– Вы думаете, он согласится?
– Не знаю. – Она снова посмотрела в котлован, где муравьи-рабочие продолжали своё дело. – Но я знаю, что он следит за проектом. И я знаю, что ему интересно.
– Интерес – это не деньги.
– Иногда интерес становится деньгами. – Елена отвернулась от котлована. – Особенно если показать правильную картинку.
Штаб-квартира проекта располагалась в километре от строительной площадки – временное здание из модулей, собранное за три недели и рассчитанное на пять лет эксплуатации. Внутри было тесно: кабинеты для руководства, общий зал для инженеров, серверная, конференц-комната. Всё функциональное, без излишеств.
Елена вошла в свой кабинет – если комнату три на четыре метра можно было так назвать – и закрыла дверь.
На столе лежал конверт. Почта. Настоящая, бумажная, с маркой и штампом.
Она взяла его и посмотрела на обратный адрес.
Стокгольм.
Соль.
Елена села за стол, не открывая конверта. Она и дочь не виделись уже восемь месяцев – с того короткого визита в Стокгольм, который она пообещала себе и который оказался катастрофой. Три дня неловких разговоров, недосказанности, попыток найти общий язык. Три дня, после которых Соль сказала: «Спасибо, что приехала. Но в следующий раз – предупреди заранее, ладно?»
Следующего раза не было.
Елена открыла конверт.
Внутри – фотография и короткая записка.
На фотографии – Соль. Но не одна. Рядом с ней стоял мужчина – высокий, светловолосый, улыбающийся. Они держались за руки.
Записка гласила:
Елена смотрела на фотографию.
Соль улыбалась – той открытой, счастливой улыбкой, которую Елена помнила с её детства. Улыбкой, которую она видела всё реже с каждым годом.
Она выходит замуж.
Моя дочь выходит замуж, и я узнаю́ об этом из письма.
Елена положила фотографию на стол. Руки не дрожали – она научилась контролировать это много лет назад. Но что-то внутри дрогнуло. Что-то, что она предпочитала не замечать.
Она достала телефон и начала набирать сообщение.
Она остановилась. Что написать? Каким он «выглядит»? Она видела его на одной фотографии. Она ничего о нём не знала.
Она перечитала сообщение. Сухое. Формальное. Как будто она отвечает на деловое письмо, а не на новость о замужестве дочери.
Но она не знала, как написать иначе.
Отправила.
Положила телефон.
За окном пустыня простиралась до горизонта – бесконечная, безжизненная, равнодушная к человеческим драмам. Елена любила эту пустыню. Она была честной. Она не притворялась, не играла в игры, не требовала эмоций, которых Елена не умела давать.
В дверь постучали.
– Войдите.
Ли Вэй просунул голову в щель.
– Доктор Торрес? У нас проблема с алгоритмом фильтрации. Можете посмотреть?
– Иду.
Она встала, бросила последний взгляд на фотографию на столе и вышла из кабинета.
Работа ждала.
Она всегда ждала.
Серверная располагалась в центре здания – комната без окон, с кондиционерами, работающими на полную мощность, с рядами мигающих светодиодов. Здесь обрабатывались данные со всех детекторов обсерватории – терабайты информации каждый день.
Ли Вэй стоял у главного терминала, разглядывая графики на экране.
– Что случилось? – спросила Елена.
– Шум. – Он ткнул пальцем в экран. – Слишком много шума. Наш алгоритм фильтрации должен отсекать фоновые помехи, но он отсекает и сигнал тоже.
– Покажи.
Он переключил вид. На экране появилась развёртка данных – волнистая линия, мечущаяся вверх-вниз как сумасшедшая.
– Это сырые данные с тестовой секции детектора. Видите? Полный хаос.
– А после фильтрации?
– После фильтрации – почти прямая линия. – Он переключил снова. – Всё сглаживается. Включая то, что мы ищем.
Елена изучала графики.
Проблема была очевидной. Фильтр, который они использовали, был слишком грубым – он отсекал всё, что выглядело как шум. Но сигнал, который они искали, был слабым, медленным, почти неотличимым от шума.