Эдуард Сероусов – Архитектура молчания (страница 18)
Елена молчала.
– Верно? – повторил Хольц.
– Вероятно.
– Тогда зачем нам это знать? – Он обвёл взглядом аудиторию. – Я серьёзно спрашиваю. Если мы обнаружим, что вселенная разумна, но этот разум никогда нас не заметит, никогда с нами не заговорит, никогда не ответит на наши вопросы – какая практическая ценность этого знания?
– Научное знание не обязано иметь практическую ценность, – ответила Елена.
– Не обязано. Но обычно имеет. – Хольц улыбнулся – холодно, без теплоты. – Я не критикую вашу гипотезу, доктор Торрес. Я пытаюсь понять её последствия. Если вы правы – что это меняет? Для человечества? Для нашего понимания своего места во вселенной?
– Всё, – сказала Елена.
– Всё?
– Да. – Она выпрямилась. – Если я права, это означает, что мы не одиноки. Не в том смысле, в каком мы привыкли думать – не инопланетяне на далёких планетах. Но рядом с нами – вокруг нас, сквозь нас – существует нечто… большее. Мы – часть чего-то, что мы не понимаем. Это меняет всё.
– Или ничего, – возразил Хольц. – Потому что это «большее» нас не замечает. Мы – шум в его вычислениях. Артефакт. Побочный продукт.
– Возможно.
– И вас это не беспокоит?
Елена подумала о Мигеле. О звёздах. О вопросе, который она задавала с детства.
– Меня беспокоит не знать, – сказала она. – Остальное – это философия.
Хольц кивнул – медленно, задумчиво.
– Справедливо, – сказал он и сел.
Семинар продолжался ещё час.
Вопросы становились всё более техническими, всё более придирчивыми. Елена отвечала на каждый – терпеливо, методично, не позволяя себе раздражаться. Она знала: половина этих вопросов – попытки найти ошибку, а не понять истину. Это было нормально. Это было частью игры.
Но она видела и другое.
Среди скептиков были те, кто слушал. Кто не отмахивался сразу. Кто смотрел на её данные с тем выражением, которое она знала по себе – выражением человека, который видит что-то важное и пытается понять, что именно.
Ли Вэй сидел в углу, делая заметки. Несколько раз он пытался вмешаться – объяснить свои математические выкладки – но его мягко осаживали. Он был слишком молод, слишком неизвестен. Его голос не имел веса.
Пока.
К двенадцати часам вопросы иссякли. Жан-Пьер объявил перерыв на обед. Люди начали подниматься, переговариваться, собираться в группы.
Елена стояла у проектора, чувствуя себя выжатой, как лимон.
– Доктор Торрес?
Она обернулась. Маркус Хольц стоял рядом – он подошёл незаметно, бесшумно, как человек, привыкший двигаться так, чтобы его не замечали.
– Да?
– Могу я пригласить вас на кофе? – Он кивнул в сторону двери. – Здесь есть приличное кафе в корпусе B. Я хотел бы продолжить разговор.
Елена колебалась. Она хотела побыть одна. Хотела переварить то, что произошло. Хотела…
– Хорошо, – сказала она.
Она не знала, почему согласилась. Может быть, потому что он был единственным, кто задал правильный вопрос.
Кафе в корпусе B было типичным институтским заведением – автоматы с напитками, пластиковые столики, запах кофе, который был скорее символом кофе, чем настоящим напитком. Маркус взял два эспрессо и жестом пригласил её к столику у окна.
За окном продолжался дождь.
– Вы знаете, кто я? – спросил он, садясь напротив.
– Маркус Хольц, Европейское космическое агентство. Это всё, что написано на вашем бейдже.
– Я директор отдела стратегического планирования. – Он сделал глоток кофе. – Моя работа – смотреть на горизонт. Определять, какие исследования будут важны через двадцать, тридцать, пятьдесят лет. И распределять ресурсы соответственно.
– Понимаю.
– Я не космолог. И не физик. – Он улыбнулся. – По образованию я инженер. Докторская по аэрокосмическим системам. Но я достаточно долго работаю с учёными, чтобы понимать, когда происходит что-то… необычное.
– И что вы видите?
– Я вижу учёного, который пришёл на закрытый семинар с гипотезой, которая либо безумна, либо революционна. – Он поставил чашку на стол. – И я пытаюсь понять – какой вариант более вероятен.
– И какой ваш вердикт?
– Пока никакого. – Он откинулся на спинку стула. – Расскажите мне о себе, доктор Торрес. Не о ваших данных – о вас.
Елена нахмурилась.
– Зачем?
– Потому что идеи не существуют в вакууме. Они приходят от людей. И чтобы понять идею, нужно понять человека.
Она молчала несколько секунд. Потом:
– Что вы хотите знать?
– Почему вы занялись космологией?
Вопрос был простым. Ответ – нет.
– Мой брат, – сказала она наконец. – Он умер, когда мне было двенадцать. Он любил звёзды. Верил, что там кто-то есть.
– И вы решили проверить?
– Я решила найти ответы. – Она посмотрела в окно. – Не потому что верила. Потому что не могла не искать.
Хольц кивнул.
– Вы понимаете, что ваша гипотеза – если она верна – не даёт ответа, который искал ваш брат?
– Я понимаю.
– Он верил в контакт. В диалог. В… – Хольц подбирал слова, – …в отношения. А вы предлагаете вселенную, которая не знает о нашем существовании. Которая никогда не ответит, потому что не слышит вопроса.
– Да.
– Это жестокий ответ.
– Правда часто жестока.
Хольц помолчал.
– Я потерял сына, – сказал он вдруг. – Восемь лет назад. Несчастный случай на испытаниях экспериментального оборудования. Ему было девятнадцать.
Елена не знала, что сказать.
– Мне жаль.
– Спасибо. – Он не отвёл взгляда. – Я говорю это не для того, чтобы вызвать сочувствие. Я говорю это, чтобы объяснить, почему я задаю эти вопросы. После смерти Матиаса я много думал о смысле. О том, есть ли что-то большее. О том, зачем мы здесь.
– И к чему вы пришли?