Эдуард Подвербный – Последний Вагон (страница 2)

Я слушал его и чувствовал, как уголки моих губ ползут вверх. Красивая сказка. Очень в духе тех историй, которые путешественники рассказывают у костра — чтобы детям не спалось.

— Забавно, — сказал я. — И что же, по-вашему, я попал именно на такой поезд?

Мужчина смотрел на меня без улыбки.

— А вы разве нет?

Я не нашёлся, что ответить. Что-то в его интонации — спокойной, будничной — заставило меня замешкаться. Он говорил об этом так, как говорят о расписании электричек. Без пафоса, без мистического шёпота.

— Но если это так, — продолжил я, решив подыграть, — то почему я? Я не какой-то избранный. Я обычный человек. Писатель без книги. Пассажир без билета.

— Может, именно поэтому, — сказал он. — Обычные люди — самые интересные пассажиры.

Он помолчал и добавил:

— И ещё. Если вы решите пройти вперёд — помните: каждый вагон нужно пройти до конца. Задержитесь в эпохе — станете её частью. Навсегда.

— А вы сами? — спросил я. — Вы проходили?

Он улыбнулся. На этот раз — печально.

— Я — другое дело. Я здесь работаю.

Он отступил в сторону, освобождая проход к двери в следующий вагон.

— Вам туда. Если хотите, конечно. Можете вернуться на своё место и просто ехать. Виды из окна здесь действительно хороши.

Я посмотрел на дверь. Обычная дверь. Латунная ручка.

— Сказки, — сказал я вслух. — Интересная сказка, но всё же сказка.

Мужчина ничего не ответил.

Я взялся за ручку. Потянул дверь на себя.

И замер.

За дверью не было вагона. Не было прохода с креслами и полочками для багажа. Не было латунных светильников и запаха дерева.

Там была пещера.

Грубые каменные стены уходили вверх, в темноту. По ним метался оранжевый свет — где-то в глубине горели факелы. Пахло сырой землёй, золой, дымом. И ещё — зверем.

Я стоял и смотрел. Дверь за моей спиной тихо закрылась.

Впереди, в полумраке, что-то шевельнулось.

Я сделал шаг.

Стук колёс всё ещё звучал где-то далеко-далеко — как сердце огромного зверя, который нёс этот поезд сквозь время.

Глава 1. Колыбель

Я замер на пороге.

Одной ногой — ещё в тамбуре, где пахнет деревом и лёгкой гарью, где за спиной стоит человек без возраста и, наверное, смотрит мне в затылок. Второй ногой — уже там. В пещере.

Поезд — вот что было страннее всего. Стук колёс никуда не делся. Он звучал где-то внизу, под каменным полом, ровный и неумолимый: тук-тук, тук-тук, тук-тук. Как будто сам ритм времени просачивался сквозь толщу земли. Я чувствовал его подошвами, всем телом. Мы всё ещё ехали.

Я оглянулся. Хотел спросить мужчину в костюме — что это? как это возможно? — но дверь за моей спиной уже закрылась. Бесшумно. Плотно. И когда я положил ладонь на неё с той стороны, она оказалась холодной и шершавой — камень. Никакой двери. Никакой латунной ручки. Только каменная стена, по которой бежали трещины, как по старой фреске.

Я остался один.

В пещере.

Помню, как в тот момент во мне боролись два чувства. Первое — паника. Животная, липкая, поднимающаяся откуда-то из солнечного сплетения: «Этого не может быть, этого не может быть, этого не может быть». И второе — странное, почти болезненное любопытство. То самое, которое заставляет писателя заглядывать в чужие окна и подслушивать разговоры в электричках. Любопытство, которое всегда перевешивало во мне страх.

Я сделал шаг. Потом ещё один.

Пол был неровным, каменным, но при этом удивительно гладким — будто отполированным сотнями ног за тысячи лет. Воздух — тяжёлый, влажный, но не затхлый. В нём чувствовалась жизнь. Древняя, медленная, дышащая животным теплом.

Факелы горели в трещинах стен. Я подошёл ближе к одному из них и потрогал камень рядом с пламенем. Тёплый, но не обжигающий. Факел был закреплён в естественной нише, и вокруг него, на стене, я разглядел рисунки.

Это были наскальные изображения.

Бизоны. Олени. Люди с копьями. Сцены охоты — угловатые, примитивные, но при этом живые. Охра, уголь, что-то ещё, чего я не мог определить. Они покрывали стены сплошным ковром, уходили в темноту, терялись в тенях. И в неровном свете факелов казалось, что они движутся.

Я моргнул. Присмотрелся.

Нет. Просто игра света.

— Просто игра света, — сказал я вслух.

Мой голос прозвучал глухо, без эха. Камень поглотил его, как губка. И это было неправильно — в пещере должно быть эхо. В пещере всегда есть эхо. Но здесь его не было. Как будто пространство было не совсем физическим. Как будто оно существовало по каким-то другим законам.

Я двинулся вперёд. Точнее, в ту сторону, которая, по моим ощущениям, была «вперёд» — в сторону движения поезда, к голове состава. Если мужчина в тамбуре не солгал, где-то там, через несколько вагонов, сидит Машинист. И только он знает выход.

Если мужчина не солгал.

Я всё ещё не верил. Даже стоя в пещере внутри поезда. Даже слыша стук колёс под ногами. Мой разум — рациональный, писательский, привыкший раскладывать всё по полочкам — отказывался принимать происходящее. «Это какая-то иллюзия, — думал я. — Голограмма. Розыгрыш. Может, я сплю в кресле у окна, и мне снится этот странный сон».

Я ущипнул себя за руку. Больно.

Не сон.

Проход сужался. Стены подступали ближе, факелы попадались реже. Я шёл, выставив руку вперёд, касаясь камня. Он был шершавым, влажным, настоящим. И на нём — повсюду — рисунки.

Чем дальше я продвигался, тем больше их становилось. Они менялись. Сначала — простые контуры животных. Потом — сцены охоты. Потом — странные символы, похожие на буквы неведомого языка. А потом я увидел его.

Рисунок, который был больше всех остальных.

Он занимал целую стену — от пола до свода, уходящего в темноту. Это был зверь. Огромный, чёрный, с мощным загривком и длинными, загнутыми вперёд рогами. Не бизон. Не тур. Что-то среднее между быком и... и тем, чего не существует. Его глаз — единственное светлое пятно на всём рисунке — был выведен особенно тщательно. Белый контур, а внутри — точка. И точка эта смотрела прямо на меня.

Я остановился.

— Красивый, — сказал я шёпотом.

И в тот же миг глаз моргнул.

Я отшатнулся. Ударился спиной о противоположную стену. Выхватил руку из кармана — глупый, рефлекторный жест, будто рука могла меня защитить.

Рисунок на стене шевелился.

Угольные линии поплыли, ломая форму. Чёрный зверь дёрнулся — сначала боком, потом всем телом, как будто пытался вырваться из камня. Из стены посыпалась крошка. Пыль. Запахло гарью и зверем — резко, до тошноты.

Я попятился, не сводя с него глаз.

Зверь выходил из камня.

Сначала — рога. Потом — голова, огромная, тяжёлая, с раздувающимися ноздрями. Потом — передние ноги, заканчивающиеся не копытами, а чем-то средним между лапой и кулаком. Он вытягивал себя из скалы, как рождающееся насекомое из кокона, и это было так противоестественно, так невозможно, что мой рассудок на секунду просто отключился.

Я перестал думать.

Осталось только тело — с бешено колотящимся сердцем, с холодными пальцами, с ногами, которые сами несли меня прочь.

Я побежал.

Не разбирая дороги, натыкаясь на стены, обдирая плечи. Факелы мелькали мимо — редкие, оранжевые, слепящие. За спиной раздавался топот. Тяжёлый. Влажный. С хрипом огромных лёгких.