Эдуард Подвербный – Последний Вагон (страница 1)

Эдуард Подвербный

Последний Вагон

Пролог

Здравствуй, уважаемый читатель.

Сейчас я расскажу тебе одну историю, которая приключилась со мной много лет назад. Историю, о которой я молчал все эти годы. Не потому, что боялся — хотя страх в ней был, — а потому, что слова для неё рождались долго. Очень долго. Как будто сама история не хотела, чтобы её рассказывали раньше времени.

Меня зовут... Впрочем, не важно, как меня зовут. Имя — это для тех, кто остался снаружи. А для этой истории оно не понадобится. Ты всё поймёшь сам.

Итак.

Однажды, одним осенним дождливым днём, я сидел у окна в своей квартире и пытался написать хоть строчку. Хоть слово. Хоть что-нибудь. Передо мной лежал блокнот — старый, кожаный, с потёртым корешком, — и он был пуст. Абсолютно пуст. Уже год как пуст.

Дождь барабанил по карнизу. По стеклу ползли капли — одна догоняла другую, сливалась с ней, и вместе они скатывались вниз, в темноту за окном. Я смотрел на них и думал: вот так же и мысли — разбегаются, сливаются и пропадают, не оставляя следа.

Я писатель. По крайней мере, когда-то я им был. У меня вышло три книги. Неплохие книги, между прочим. Кому-то они даже нравились. Но в какой-то момент что-то сломалось. Не знаю точно когда. Может, после того самого дня, о котором я расскажу позже. А может, ещё раньше — просто я не заметил трещину, пока она не стала пропастью.

Творческий кризис — звучит почти благородно, правда? Как болезнь, которой болеют только избранные. Но на деле это просто пустота. Белый лист, который смотрит на тебя и молчит. И ты молчишь в ответ.

В тот день я понял: ещё немного — и я сойду с ума в этих четырёх стенах. Нужно было выйти. Проветрить голову. Сменить картинку.

Я уже давно придумал для себя такое лекарство — поезда.

Не спрашивай почему. Я и сам не знаю. Просто иногда, когда становится совсем невыносимо, я выхожу на ближайшую станцию — нашу маленькую, провинциальную, с облупившейся скамейкой и старым расписанием под стеклом, — и сажусь на первый прибывший поезд. Не важно куда. Не важно зачем. Просто еду и смотрю в окно.

В этом есть что-то почти медицинское. Ритмичный стук колёс — будто метроном, который заново учит сердце биться ровно. Пейзаж за окном — как чужая жизнь, которую можно прожить, не вставая с места. Леса, поля, далёкие огни деревень, мосты над чёрной водой... Всё это течёт мимо, и ты течёшь вместе с ним. И на какое-то время становится легче.

В тот день я собрался быстро. Накинул пальто, сунул блокнот в карман — зачем, сам не знаю, он же был пуст, — и вышел под дождь.

Станция встретила меня мокрым асфальтом и запахом прелых листьев. Народу было немного. Пожилой мужчина с газетой, сложенной вчетверо, сидел на скамейке под козырьком и, кажется, дремал. Женщина с хозяйственными сумками стояла у края платформы и нервно поглядывала на часы. Подросток в наушниках пританцовывал под свою неслышную музыку, засунув руки в карманы толстовки. Ещё пара человек — обычные, ничем не примечательные пассажиры.

Я встал чуть поодаль и приготовился ждать.

Дождь моросил — мелкий, противный, осенний. Он не лил, а будто висел в воздухе, оседая на воротнике, на волосах, на ресницах. Я поднял воротник пальто и сунул руки в карманы. Пальцы сами нащупали блокнот. Пустой. Всегда пустой.

Через несколько минут вдалеке показался свет.

Поезд.

Он приближался, и в этом приближении было что-то странное. Я не сразу понял что. А потом понял: он не шумел. Не было привычного грохота, лязга, свиста тормозов. Состав просто скользил вдоль платформы — мягко, почти беззвучно, будто его тянула невидимая рука.

Старый поезд. Тёмно-зелёные вагоны с облупившейся краской, латунные ручки на дверях, таблички у окон — такие, какие я видел только в детстве. В детстве, когда мы с отцом ездили к бабушке, и за окном проплывали бесконечные подсолнуховые поля.

Я улыбнулся. Раритет. Давно таких не видел.

Поезд остановился — мягко, словно выдохнул. Двери открылись.

И вот тут я заметил вторую странность.

Люди на платформе — те самые, что ждали своего поезда, — даже не пошевелились. Женщина с сумками продолжала смотреть на часы. Подросток качал головой в такт музыке. Мужчина дремал над своей газетой.

Они не видели поезд.

Точнее — они никак на него не реагировали. Как будто состав, замерший у платформы, был для них пустым местом.

Я помню, как нахмурился тогда. Помню, как мелькнула мысль: «Наверное, они ждут другой поезд. Этот — не их маршрут». А потом вторая мысль: «Но ведь диктор ничего не объявлял. И на табло ничего не загорелось».

Я оглянулся на табло. Оно было погашено. Вообще. Чёрный прямоугольник — и всё.

Двери поезда стояли открытыми. Тёплый свет лился из тамбура на мокрый асфальт платформы. Пахло оттуда деревом, лёгкой гарью и ещё чем-то — неуловимым, как запах старой библиотеки или сухих осенних листьев.

Я пожал плечами. Какая разница? Я ведь за этим и пришёл — сесть на случайный поезд и ехать. А этот, надо сказать, выглядел куда уютнее обычных электричек с их пластиковыми сиденьями и запахом хлорки.

Я шагнул внутрь.

В вагоне было пусто. Ни души. Мягкие кресла с вытертой до блеска обивкой, деревянные панели на стенах, латунные светильники под потолком. Окна — большие, чистые, в деревянных рамах. Над каждым окном — полочка для багажа, и на одной из них, представьте себе, лежал старый фибровый чемодан. Будто кто-то забыл его здесь много лет назад. Я прошёл мимо него, провёл пальцем по кожаной ручке — холодная, жёсткая от времени.

Я выбрал место у окна и сел.

Через минуту — или мне показалось, что через минуту, — поезд тронулся. Без рывка, без толчка. Просто пейзаж за окном начал медленно плыть назад. Станция уплыла, растворилась в дожде. Поплыли мокрые леса — тёмно-зелёные, почти чёрные. Потом поля — серые, сжатые, с одинокими стогами. Потом овраги, затянутые туманом. Мосты над реками, в которых отражалось низкое осеннее небо.

Я смотрел и чувствовал, как отпускает. Медленно, по капле. Как будто поезд вытягивал из меня напряжение — через глаза, через дыхание, через кончики пальцев, прижатых к холодному стеклу.

На стекле был конденсат. Я подышал на него и машинально, сам не заметив как, нарисовал пальцем цветок. Простой, пять лепестков, стебелёк. Привычка, оставшаяся с детства. Я всегда рисую на запотевших окнах. Не знаю почему. Наверное, это единственное, что я могу нарисовать без страха, что получится плохо.

Я посмотрел на цветок. Капля скатилась по стеклу и прошла ровно через его середину — будто слеза.

Время тянулось. Пейзаж за окном менялся. Леса стали реже, пошли холмы, потом снова леса. Я прикрыл глаза. Стук колёс баюкал.

Не знаю, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. Я почувствовал, что хочу пить. Наверное, где-то в поезде должен быть вагон-ресторан или хотя бы автомат с водой.

Я встал и пошёл вперёд по проходу. Мои шаги звучали гулко в пустом вагоне. Дверь в конце вагона — тяжёлая, с латунной ручкой — открылась с усилием. Я вышел в тамбур.

И замер.

В тамбуре стоял мужчина.

Он был хорошо одет — в костюм, который сидел на нём безупречно, несмотря на то, что явно был не нов. Тёмно-серый, из хорошей шерсти, с жилетом. Белая рубашка без галстука, верхняя пуговица расстёгнута. Пальто перекинуто через руку — как будто он только что вошёл или, наоборот, собирается выходить. Лицо его... Трудно описать лицо этого человека. Не старое и не молодое. Гладкое, но с морщинами вокруг глаз. Глаза светлые, спокойные, и в них было что-то такое, от чего мне стало не по себе. Не страх — нет. Скорее, ощущение, что этот человек знает обо мне что-то. Что-то, чего я сам о себе не знаю.

— Добрый день, — сказал я, потому что нужно было что-то сказать.

Он чуть наклонил голову:

— Здравствуйте.

Голос у него был ровный, глубокий, без возраста. Как у актёра старой школы, который привык, чтобы его слушали.

— Я ищу вагон-ресторан, — сказал я. — Не подскажете, он впереди или позади?

Мужчина чуть улыбнулся — уголками губ, едва заметно:

— В этом поезде нет вагона-ресторана.

— Жаль, — я вздохнул. — А куда, кстати, он едет?

Мужчина посмотрел на меня. Не на лицо — а будто сквозь лицо, куда-то глубже.

— А вы разве не знаете? — спросил он.

— Нет, — я пожал плечами. — Я сел случайно. Я иногда так делаю — сажусь на случайный поезд и еду.

— Понимаю, — он кивнул. — Это хорошая привычка. Я и сам когда-то так делал.

Он замолчал. Молчание затягивалось, но не было неловким. Скорее, оно было тяжёлым — как воздух перед грозой.

— Этот поезд, — сказал он наконец, — не совсем обычный.

— Я заметил, — усмехнулся я. — Старинный, без объявлений, без пассажиров. Раритет.

— Дело не в возрасте, — он покачал головой. — Вы когда-нибудь слышали легенду о Поезде Эпох?

— Нет. Это что-то из фольклора?

— Можно сказать и так. Говорят, есть поезд, у которого нет конечной станции. И нет расписания. Он появляется на разных станциях в разное время, и не каждый может его увидеть. Только те, кто... как бы это сказать... готов.

— Готов к чему?

— К путешествию, — он развёл руками. — Каждый вагон этого поезда — это своя эпоха. Своё время. Своя загадка. От давних веков до тех, что ещё не наступили. Чтобы сойти с поезда, нужно пройти все вагоны — от хвоста до головы состава. Там, в кабине, сидит Машинист, и только он знает, как выпустить пассажира.