Эдуард Лукоянов – Отец шатунов. Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после (страница 70)

Теперь же на мир вокруг себя Полупанов смотрел глазами Воланда, но Воланда пластмассового, как «хрустальный» шар, округлость и прозрачность которого со временем передались полупановским глазам.

Тупо глядя круглыми глазами, Матвей Петрович нажал на кнопку вызова лифта. По правде сказать, эту разновидность вертикального транспорта он не переносил всем своим духом. Закрытые со всех сторон, малоподвижные, пропахшие людьми, они напоминали ему о смерти, которая теперь уже казалась ему решительным финалом всякого опыта. О смерти он думать не любил и отгонял от себя любые подобные мысли любым доступным средством. Сейчас вот взялся вновь пересчитывать купюры, хотя прекрасно знал, что за минуты, прошедшие с последнего пересчитывания, их не прибавилось и не убавилось даже на рубль.

Взбираться по лестнице он, впрочем, отказывался: берег годами взлелеянную тучность своего тела и не хотел возвращать вселенной ни капли полученного от нее жирка. Многочисленные диеты он воспринимал не иначе как рекламу смерти.

Двери лифта наконец разошлись со скрежетом и грохотом, Полупанов нехотя шагнул в его нутро, освещенное темно-желтой лампой. Пытаясь вспомнить, на каком этаже он живет, Матвей Петрович посмотрел на панель с кнопками и обнаружил, что все они были сожжены чьей-то злой рукой и теперь торчали черными обугленными пеньками, словно избы в сгоревшей деревне.

После некоторых мысленных усилий Полупанов надавил на то, что осталось от необходимой кнопки, двери лифта сомкнулись, а сам лифт задребезжал, немножко взвыл, будто от боли, и медленно поехал вверх. «Слава тебе, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий», – подумал Матвей Петрович и сам подивился вдруг нахлынувшему на него приступу религиозного умиления.

Стоило ему удивиться самому себе и собственным мыслям, как случилось то, чего он боялся все эти долгие годы, проведенные в тревожном ожидании того, что когда-нибудь его страх воплотится в жизнь. Лампочка померцала и погасла, лифт издал очередной недовольный скрежет и остановился между этажами.

Все тело Полупанова моментально похолодело и покрылось ледяными каплями пота. «Приехали», – подумал он на этот раз.

В кабине лифта царила совершенная тьма, только тончайший бело-голубой лучик света пробивался в зазор между дверями. Повинуясь первому рефлексу, Полупанов попытался раздвинуть металлические двери своими слабыми пухлыми руками, но вспомнил, что в таких случаях ни в коем случае нельзя пытаться самостоятельно покинуть кабину, а вместо этого нужно ждать помощь. Матвей Петрович закричал и услышал, как по стенам подъезда прокатилось эхо его крика.

Нужно было собраться с мыслями. Полупанов достал заветную пачку денег и стал листать ее мокрыми пальцами, но считать купюры не получалось: слишком мало света. Тогда он припомнил, что на рублях якобы есть пометки для незрячих, чтобы и без глаз можно было определять их номинал. На секунду Матвей Петрович даже пожалел о том, что оба его глаза прекрасно видели и потому у него не было нужды учить азбуку слепых.

В подъезде раздались глухие шаги: кто-то спускался по лестнице. Полупанов воодушевился и крикнул:

– Помогите! Помогите, лифт застрял!

– Отстань, – услышал он в ответ беззлобный мужской голос, – и без тебя дел полно.

Шаги, впрочем, прекратились, хотя должны были продолжаться, если бы невидимый сосед Полупанова пошел бы дальше по своим делам.

– Ау! Вы здесь? – громко сказал Полупанов.

Ответом ему была тишина, никаких звуков. Матвей Петрович вслушался в тишину и наконец уловил по ту сторону дверей чужое дыхание.

– Помогите, пожалуйста, – взмолился Полупанов. – Я же слышу и чувствую, что вы здесь!

Но ему никто ничего не отвечал.

«Может, денег дать?» – подумал Полупанов, но тут же испугался, что если помощник узнает, сколько у него при себе наличности, то после вызволения Матвея Петровича из столь ужасного положения он будет немедленно ограблен и, возможно, убит.

– Не помогу! – Невидимый прохожий будто услышал полупановские мысли. – Ни за что не помогу!

Матвей Петрович взвыл. Его охватила самая настоящая паника. Руками он принялся щупать темноту вокруг себя, пытаясь определить ее границы. Ладони его застыли на панели с кнопками. Вне себя от страха он нажимал поочередно на каждый из обугленных пластмассовых пеньков, но ничего не происходило, пока он не нащупал ту кнопку, что отличалась от остальных – сделана она была из холодного прочного металла, который не мог взять ни один огонь. «Диспетчерская!» – В разуме Полупанова родилась надежда. Собрав все оставшиеся у него силы, Матвей Петрович надавил на эту кнопку, в которой на тот момент для него сосредоточилась вся осязаемая вселенная.

– Диспетчерская, – раздалось шипение, охватившее всю кабину.

«Спасен! Жив!» – возликовал мысленно Полупанов.

– Га-га-га! – раздался оглушительный гогот в подъезде, но Матвей Петрович не стал обращать на него внимание.

– Слушаю, – повторил диспетчер.

– Я в лифте, – заверещал Полупанов. – Застрял в лифте. Мое имя – Полупанов Матвей Петрович. Помогите мне, пожалуйста.

– Адрес, – механически произнес голос диспетчера.

– Восьмая Могильная, дом пять, второй подъезд, – отчеканил Матвей Петрович.

«Га-га-га! Га-га-га!» – разнеслось хохочущее эхо по второму подъезду пятого дома на улице 8-й Могильной.

– Я боюсь даже думать о замкнутых пространствах, похожих на гроб! – зачем-то уточнил Полупанов. – А не то что находиться в них! Пожалуйста, приезжайте поскорее.

– Заявка принята, ждите, – равнодушно ответил диспетчер.

Делать нечего – Полупанов принялся ждать. Грузное полупановское тело опустилось на пол лифта, покрытый чем-то липким и зловонным, но Матвей Петрович был к этому обстоятельству совсем равнодушен. Остуженный ледяной близостью неминуемого конца, он забыл обо всем: о том, что собирался «поработать из дома», о том, как не любил он своих родителей, и даже о стопке купюр, хрустяще покоившейся в его кармане (бумажников Полупанов принципиально не носил, полагая, что они мешают контакту денег с его телом).

Хотя в голове Матвея Петровича уже не было тревог и вообще намеков на мышление, он все же обнаружил, будто что-то решительно изменилось. Он напряг все, что осталось от его рассудка, и понял: лучик света из подъезда куда-то исчез. Его осенила пугающая догадка.

– Это сколько ж я здесь уже сижу? – сказал он вслух.

– Га-га-га! – Сердце Полупанова чуть не остановилось, он совсем уж позабыл, что у него есть невидимый наблюдатель.

– Да пошел ты! – крикнул Полупанов и добавил полушепотом: – В задницу…

Возможно, увещевания подействовали, но Матвей Петрович все же не мог не думать о том, сколько же времени он уже провел в плену вертикального транспорта: час? два? «Во сколько сейчас темнеет?» – подумал Полупанов и понял, что на дворе лето, а это значит, что время, скорее всего, подходит к полночи. Чтобы хоть как-то успокоиться, он вновь нащупал кнопку вызова диспетчера.

– Диспетчерская.

– Ну сколько мне еще тут ждать? – К Матвею Петровичу вдруг вернулась его уверенность в собственных словах и чувствах, а с ней и уверенность в том, что они заслуживают надлежащего с ними обращения.

– Знакомство с творчеством Мамлеева я, как и многие, начал с романа «Шатуны» – классе в десятом мне посоветовал взять его в городской библиотеке мой школьный друг Женя Левинский, – ответил на это голос. – «Там младенцам головы членом пробивают», коротко пояснил он.

По подъезду разнеслось «га-га-га!» – на этот раз такое громкое, что Полупанов, и без того ошеломленный, усомнился в его человеческой природе.

– Книжка оказалась более отвратной и притягательной, чем все, что я тогда знал, включая рассказ Андрея Платонова «Юшка», – продолжал монотонно бубнить шипящий голос в кабине. – И с тех пор она стойко ассоциируется у меня с посадкой возле дома, где мое воображение разместило на пеньке Федора Соннова, и с самим Женей, который после школы стал милиционером, потом чуть не сел, а потом женился на огромной кошмарной женщине совершенно мамлеевского покроя, с тремя детьми и одноглазой собакой.

Полупанов начал что-то понимать. Мучитель его продолжал:

– В Москве, куда я перебрался в начале нулевых, мне удалось раздобыть вагриусовский сборник рассказов Мамлеева, из которого запомнилась всего одна фраза: «Его волосы были похожи на загробную диссертацию»[455]. Летом того же года я отправился в многодневное путешествие к низовьям Волги, почему-то прихватив с собой одну-единственную книгу – «Блуждающее время», новый на тот момент роман Юрия Витальевича. Из него в моей памяти не осталось уже буквально ни слова, но зато я хорошо помню бредовый ветерок, то и дело шумевший в моей голове, а также старуху, похожую на петуха, которая с криками прогнала меня, не дав переночевать в ее косорылом сарае. С той поры мой интерес к творчеству Мамлеева заметно поугас. «Шатуны», впрочем, иногда откуда-то выныривали: например, однажды я подарил симпатичное адмаргинемовское их издание Ярославу, старшему товарищу, который к тому времени уже прочитал все самые невыносимые книги на свете, включая собрание стихотворений Эллиса (Кобылинского). Я и подумать не мог, что этот орешек придется ему не по вкусу: видавший виды Ярослав с трудом осилил десяток страниц, после чего вышел из себя, выскочил в подъезд и с яростью швырнул книгу в мусоропровод. О том, кто мог потом подобрать ее на свалке, не хочется даже и думать.