Эдуард Лукоянов – Отец шатунов. Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после (страница 69)
Совсем другое дело – русская линия «Вселенских историй». Ее герои пьют вино, читают друг другу Есенина, философствуют о том, что мир теперь населяют живые трупы, предчувствуют «угрозу конфликтов, войны, где-то рядом, около южных границ России»[451], но приходят к выводу, что все будет хорошо, пока они смотрят в Россию, а Россия смотрит в них. «Никакая постчеловеческая цивилизация нас не сломит. Надо научиться противостоять разрушению изнутри, а агрессии извне. Это труднее, но надо»[452], – завершают свой последний метафизический спор герои последнего романа Юрия Мамлеева.
Под занавес жизни писатель Мамлеев, начинавший как визионер, проникающий в самые тонкие слои бытия, свободные от диктата общества и государства, действительно стал практически незрячими глазами вглядываться в «Россию» – так называется федеральный канал, однажды сделавший мамлеевщину частью своего фирменного стиля. Об этом уже достаточно написано в далеко не бесспорной, но все же заслуживающей внимания анонимной книге «„Черный интернационал“ и его война против СССР». Ограничусь лишь одной характерной цитатой:
Оставив на совести автора разбрасывание публицистическими ярлыками, не могу не согласиться с тем, насколько симптоматично выглядят апелляции к автору, от которого у обывателя волосы встают дыбом, когда они звучат из уст пропагандиста, всеми силами обращающегося к этому самому обывателю. Что-то подобное уже было в 2000 году, когда Мамлеева зачем-то записали в группу поддержки кандидата в президенты России Владимира Путина: с точки зрения здравого смысла его участие в избирательной кампании едва ли принесло будущему главе государства хотя бы один-два голоса, однако путинскому штабу по каким-то причинам было важно присутствие южинского патриарха, плохо говорящего на политические темы и еще хуже в них разбирающегося. Когда Юрий Витальевич умер, ведущий Киселев посвятил ему в эфире своей передачи двухминутный некролог, в котором все смысловые акценты мамлеевской биографии были смещены в сторону «России Вечной». Те же «Шатуны» не были упомянуты даже вскользь. Однако Киселев все же не удержался и после рассказа о «цельном философско-патриотическом учении» добавил: «Чтение, захватывающее дух»[454]. Имея в виду, конечно, не ту книгу, которую только что настоятельно порекомендовал зрителям.
Так или иначе, «Россия» действительно стала вглядываться в Мамлеева и всячески его имитировать. Как будто увидев в этом постмодернистском лукавстве реализацию своих идей, Юрий Витальевич окончательно поддался воздействию того, что из возвышенной мамлеевщины превратилось в убогую киселевщину. И у меня есть одна гипотеза насчет того, как это произошло (помимо того, что Мамлееву не могла не льстить подобная рекурсия). Подозреваю, что причина как минимум частично кроется в сугубо телесной сфере.
Не буду углубляться в область физиологии литературного творчества, но хочу поделиться одним наблюдением из личного опыта. В юности я некоторое время работал во Всероссийском обществе слепых и где-то в течение полугода постоянно общался со множеством слабовидящих людей. Практически у каждого из них я ожидаемо увидел социальную мобильность, стремящуюся к нулю, – при этом не имело значения, родился ли человек незрячим, потерял ли зрение в детстве или в зрелом возрасте. Конечно, нельзя распространять мои наблюдения на всех, кому выпало такое тяжелое испытание, но у многих моих, скажем так, клиентов я заметил занятную особенность: когда речь в наших беседах заходила о политике, они, люди, знающие, что такое существование на российское пособие по инвалидности, выражали невероятную солидарность с нашим правительством во всех его начинаниях. Доходило до того, что небольшая группа слабовидящих как-то раз вышла на пикет с требованием защитить их от эксплуатации (поводом стала совершенно безобразная история: какие-то деловые люди месяцами заставляли незрячих бесплатно трудиться в колл-центре) и тут же была массово осуждена товарищами по несчастью. Но, что более интересно, я обнаружил у многих людей, потерявших зрение, одну особенность: часто они слово в слово воспроизводят всевозможные штампы из официальной пропаганды, при этом сохраняя искреннюю уверенность в том, что это их собственные мысли. Вероятно, такое свойство обнаружилось под конец жизни и у Мамлеева, когда он в своих колонках для газеты «Завтра» с апломбом умудренного опытом старца повторял лживые банальности, услышанные по телевизору: о базах НАТО в Крыму, обманутом украинском народе, триединстве Малой, Великой и Белой Руси и так далее.
Таков печальный итог творческого, да и жизненного пути человека, который придумал себе воображаемую эрзац-Россию, чтобы раствориться в ней и целиком отдаться ее разрушительной воле, направленной на единственную цель – осуществить заговор против внешнего мира.
VI.2. Румба-Макумба
В этой жизни Матвей Петрович Полупанов, которого коллеги звали просто Полупан, твердо верил только в две вещи: в человеческую природу Христа и в то, что в ядерной войне не будет победителя. Два этих знания освобождали его от любых мук совести, которые могут сопровождать человека его профессии.
Трудился он на телевидении, на одном из кабельных каналов. Специализация его была – экстрасенсорика, астрология и снятие порчи. Начинал свою карьеру он, конечно, не с этого, но так сошлись звезды, что натальная карта его жизни привела его, пухлого, с пшеничной копной волос, падающей на пухлые, как и весь он, щеки, за большой белый стол, на котором круглел, как лицо Полупана, хрустальный шар – сделанный, впрочем, из пластмассы. Напротив стола размещалась одна-единственная камера, которая, как говорят, снимала уход Бориса Ельцина с поста президента Российской Федерации. Рядом – давно сломавшийся телесуфлер, но он, даже рабочий, совсем не нужен был Матвею Петровичу Полупанову, грандиозному импровизатору, который мог часами напролет проводить нумерологические вычисления и лечить все болезни, какие только мучают несчастных русских баб, не понявших слова диспетчера о том, что минута разговора с белым магом Полупановым будет стоить им как две-три банки соленых огурцов.
В отличие от миллионов своих соотечественников, Матвей Петрович был уверен в завтрашнем дне, который он видел так ясно, будто и впрямь обладал даром провидения. На работе ставка его была невысокая, можно даже сказать – символическая, но после эфира он «работал из дома», как он это называл. То есть занимался частной практикой.
Стоял солнечный весенний день.
Пробки от бутылок неслись по ручейкам, пробившим гололедицу. Здесь и там приятно темнели проталины в покрытых настом сугробиках.
Находясь в совершенно приподнятом настроении, Полупанов, пересчитывая на бегу очередные купюры, мчался домой – «поработать».
– Дядя Мотя! Дядя Мотя! – послышался детский крик, но Матвею Петровичу было не до него.
Он приложил плоский ключ к металлическому кругляшку на домофоне и вбежал в темный подъезд – скорее! скорее! к новому заработку!
Так думалось Полупанову, когда он шагал рысцой по плитам лестницы, ведущей к лифту.
Матвей Петрович не всегда был таким. Ребенком он любил засмотреться на что-нибудь и смотреть в это что-нибудь так долго, что его созерцание могло длиться целую вечность, а потом еще одну такую же вечность – пока не придут взрослые и не станут вливать в него суп. Это могло быть что угодно: бескрайняя степь, кора березы, майский жук, след от таракана, раздавленного тапком отца (Полупанов брезгливо одергивался всякий раз, когда вспоминал, что у него были родители, а родился он не из банки, в которой был смешан в нужных пропорциях животный белок). Вглядываясь в окружающую среду, даже в самых незначительных ее проявлениях он заглядывал куда-то за границы бездны, где обнаруживал самыми сокровенными чувствами своими: да, там хоть что-то да есть.