Эдуард Лукоянов – Отец шатунов. Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после (страница 67)
– И ты под это дело начал к ним в Москву ездить?
– Я стал сотрудничать с ними через интернет и по телефону уже после того, как они разошлись с Лимоновым, году в девяносто восьмом. Я тогда, конечно, дуговец-дуговец прямо был: водился с Пашей Зарифуллиным, Валерой Коровьевым, с другими ребятами, которые у него на подхвате были. Я с ними на конференции какие-то ездил, каким-то гэрэушникам лекции читал. Они увидели, что есть в регионе мальчик способный. И вот такая была синкопа, что в Волгограде было нечего делать, а Паша мне говорит: «Приезжай к нам работать в офис». Тогда Евразийский союз молодежи только формировался после сусловской конторы…
– Сусловской конторы?
– До ЕСМ была какая-то организация – «Общественно-политическая что-то там „Евразия“»[439]. Ее крышевал гэрэушник Суслов[440], который с чеченцами разруливал. И по нему было видно, что он не из них, а человек, специально сверху поставленный. Дугов с ним потом разругался: Суслов отобрал у них печати организации, из офиса выгнал. И вот Паша Зарифуллин говорит: «Приезжай, будем строить свою контору, уже на опыте НБП и Суслова». Спрашиваю: «А что я делать буду?» – «Будешь сидеть на телефоне: Солженицыну звонить, приглашать его на евразийские сходняки». И это реально так и было. Зарплата была четыреста долларов, как сейчас помню. Или двести? Что-то я забыл.
Олег достал телефон, позвонил жене. Та подтвердила, что за звонки Солженицыну ему все-таки платили двести долларов, не четыреста.
– В какой-то момент Дугов мне просто говорит, по-человечески: «Олег, вот вы, наверное, к творчеству Мамлеева неравнодушны». – «О чем речь, Алексей Германович, разумеется». – «А не хотите помочь старику чисто по-житейски?» – «Да и говорить смешно, а что надо-то?» – «Я вам дам бумажечку – рецепт на очки. Получить надо в оптике и привезти по адресу такому-то». Собственно, так и сделали. Я очки передал и как начал ему сапоги целовать: «Уважаемый Юрий Витальевич, здравствуйте, все это не просто так, этой встречи я ждал столько лет…» Ну, с достоинством, вежливо, но довольно настырно. Он сразу говорит: «Маша! Мария Александровна! Грей чай, у нас гости дорогие». Очень радушный человек был. Так я в первый раз попал в его квартиру и уже корни там пустил. Он был очень добродушный и, видимо, хотел общения.
– Ко всему этому движняку евразийскому тоже добродушно относился и просто хотел общения? Или вообще не понимал, кто все эти люди?
– К Дугову он относился хорошо, по-отечески: «Вот Леша у нас молодец, за Россиюшку. Джемаль в этом смысле тоже хороший человек, а вот политика у него неправильная – с исламистами носится, а это не наша история». Не я первый увидел, что он был таким успокоившимся буддообразным пенсионером – никаких шепотков, метафизических выкрутасов ожидать не приходилось. Но все, что Дугов делал, Мамлеев одобрял. Но и Дугов тогда был настоящий Дугов, а не профессор Убивать-Убивать-Убивать. Какая-то другая тогда была система ценностей, которая была Мамлееву близка: старообрядцы, Россиюшка, родина, подъем с колен. Такими патриотическими добрыми словечками Мамлеев, по крайней мере, определял, что видит в Дугове.
– А тебя как человека верующего этот сатанизм не смущал?
– Слушай, ну вся эта система ценностей, которую Дугов тогда называл Арктогеей, – протопоп Аввакум, Лотреамон, Джонни Роттен, Бодлер и Мисима едут в одном направлении – при всей своей синкретичности вполне целостный нонконформистский мир. Все это проходило под песню о том, что большому русскому человеку сам Бог велел искать, ошибаться, падать, вставать.
– И «Шатуны» – роман о поисках Бога.
– Для меня это быстро как-то стало само собой разумеющимся… Но вот в Волгограде есть певец, который меня давно перестал интересовать, – Саша Бранимир. Знаешь такого?
– Даркфолкер?
– Да, да. Ну вот у него все то же самое, как я уже с высоты своих лет вижу. У него посыл первых альбомов такой: «Мерзкое говно, Господь, иди в жопу, чтоб Ты сдох». А сейчас – всё: «Русский мир, православие, добро, Александр Скляр».
– Ты сам давно отошел от всякого евразийства, но Мамлеев в твоей жизни, скажем так, остался?
– Да, конечно, Юрия Витальевича не списываем.
– Ну а как так вышло, что огромный пласт жизни ушел, как и не было, а вот эта частичка в тебе осталась?
– Ты же при всем желании не скажешь, например, что Платонов – большевистский автор, хотя он еще как симпатизировал этим идеям. Но если взять «Котлован», то хрен поймешь, за он или против, да и какая, в сущности, разница. Таков и Мамлеев в своих книгах. Я почему-то уверен, что в две тысячи четырнадцатом году Мамлеев не топил за то, за что Дугин сейчас топит.
– Еще как топил.
Юрий Мамлеев об Украине:
– Я не думаю, что у него были собственные политические взгляды. Про политическую повестку мы с ним говорили только в контексте того, как там у Леши Дугова дела. «Убивать, убивать, убивать», конечно, не звучало. А так у него все в жизни было как в его книжках последних: чаек, варенье, никаких куротрупов.
– А ты позднее прямо читал?
– Пытался начать раз пять какую-то такую белибердень, аж плохо становится. Вон ту, где мужик попадает в будущее, а там русские в избушках живут, а избушки по небу летают – блядь, что?! – захохотал Олег, закрыв руками свое лицо с бородой. – Конечно, когда он начинает писать про Россиюшку, про встать с колен, очень грустно от этого становится. Знаешь, году в две тысячи шестом при личном общении такие разговоры тоже были, но они не выглядели так жалковато. Да тогда и страна еще так не скатилась.
На этом наш разговор прервался, потому что из зала донесся злобный стариковский голос: «Еб твою пизду, блядь, в рот, срака, блядь…» Это дуэт Reutoff начал свое выступление с композиции Black Mirror, названной в честь рассказа Юрия Витальевича Мамлеева «Черное зеркало».
«После конца» (2011), «Вселенские истории» (2013): избушка, полная кваса
Упомянутая Олегом книга о том, как «русские в избушках живут, а избушки по небу летают», – это роман «После конца». Начинается он за здравие: некий гражданин с раннесоветским именем Валентин и графской фамилией Уваров очутился непонятно где. Его окружили людоедские деревья и шипящая земля, а первым, кого он встретил в этом нездешнем мире, оказался ребенок, крепко укусивший его за член. Обидчика вскоре настигает возмездие: подъезжает машина, из которой выходят четверо бандитов, один из них бьет мальчика кулаком по голове, а другой его насилует. Ребенок, впрочем, воспринимает все происходящее как само собой разумеющееся. Валентина Уварова заталкивают в бандитскую машину и везут в город, где он оказывается в здании, напоминающем актовый зал школы: тут повсюду совокупляются бессмысленные человеческие существа, а командуют ими люди в синей форме. Последние вновь хватают Уварова и отвозят к его к дореволюционному русскому домику, откуда доносится девичье пение: «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан, не входи, родимая, попусту в изъян…»
Он входит в избушку, где обитают представители дореволюционной России, носящие кокошники, пьющие квас, постоянно греющие самовар и уплетающие скромную русскую трапезу в виде картошки. Вместе с Уваровым они причитают о свержении царя-батюшки, умиляются русской старине и нежно спорят о том, где они очутились: в аду или всего лишь в мире после конца света.
К сожалению, Юрий Витальевич быстро расстается с шансом написать самый убедительный русский роман в жанре weird fiction, потому что тут же принимается дотошно объяснять, как устроена дистопия в романе «После конца». Мамлеев живописует мир после конца как постпостапокалиптическое место, где выжжено все живое и даже леса стали сообщниками вампиров. Однако мало-мальски наблюдательный читатель тут же подловит Юрия Витальевича на том, что конец света случился какой-то мелкотравчатый – «многие страны остались: Китай, Индия, Латинская Америка, к примеру»[442], а это, если считать по количеству населения, примерно половина земного шара. Естественно, выжила и Россия, она «осталась, вошла в эту нынешнюю цивилизацию»[443]. Правда, в цивилизацию эту, названную страной Ауфирь, она вошла на полулегальных правах. Выясняется, что русский язык обладает целебными свойствами, а его носители, соответственно, способны даровать людям бессмертие. Особенно если поют романсы XIX века или декламируют стихи Есенина.