Эдуард Лукоянов – Отец шатунов. Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после (страница 54)

В этом моменте Мамлеев позволяет себе дерзость – учитывая контекст, в котором создавалась «Россия Вечная»: в конце 1990-х и начале 2000-х моральная паника, связанная с разнообразными сектами, пожалуй, достигла в нашей стране апогея. Но Юрий Витальевич не просто спокойно рассуждает о глубинном сектантстве (правда, оговариваясь насчет его «очевидной религиозной несостоятельности»[382]), но вписывает его в «Древо России» и делает такой же полноправной частью русской идентичности, как православие и великая русская литература. С точки зрения Мамлеева, все эти скопцы, бегуны, скрытники, нетовцы и хлысты, вселяющие ужас в обывателя, суть носители подлинно русского духа, устремленного в бездну.

«Весьма характерной была малоизвестная секта „бессмертников“ (конец XIX – начало XX в.). Это, видимо, была довольно странная секта „солипсистов“, хотя и относительно нетрудно представить себе их существование даже в глухой русской провинции, посреди кривых улочек и заброшенно-уютных домов, среди „обывателей“, многие из которых и сами-то втайне, в глубине души ни во что не верили, кроме как в собственное полусонное бытие. И „отпечаток“ этого странного, но таинственного в своей „простоте“ миросозерцания явно обнаруживается и в ауре заброшенных городков, и в русской литературе – в этом великом русском зеркале»[383], – пишет Мамлеев, концом этой фразы явно намекая в том числе на «Шатунов».

И здесь Юрий Витальевич временно оставляет в покое формат учебника, чтобы рассказать читателю о Пимене Карпове – авторе еретического романа «Пламень», который был «посвящен в самые дремучие дебри народного сектантства»[384]. К сожалению, это просветление (или помрачение, если угодно) длится недолго: далее Юрий Витальевич до самого конца книги продолжает как ни в чем не бывало пытать читателя смесью из Конституции Российской Федерации, школьного курса литературы и основ православия, а также конспектов по истории философии, изредка разбавляя этот поток банальностей ссылками на Дугова, Головина и нежно любимого им Валентина Провоторова.

Если проводить аналогии, то ближайшим родственником мамлеевской «России Вечной» я бы назвал «Вечную Россию» (1988) – монументальное полотно художника Ильи Глазунова, к сожалению, пережившего блокаду Ленинграда. Эта картина, висящая теперь в галерее Глазунова в самом сердце постлужковской Москвы, представляет собой поистине всемирный триумф самого низкопробного китча: на восемнадцати квадратных метрах холста кое-как изображены идущие крестным ходом фигуры примерно двухсот выдающихся деятелей российской истории – от Петра I и Ивана Грозного до патриарха Тихона и Владимира Маяковского. Слева на фоне виднеется гора Хараити, справа – рейхстаг с шуховской телебашней. На передний план художник поместил Алексея Николаевича – сынишку императора Николая II, расстрелянного со всей царской семьей. Мальчик, одетый в костюм матросика, для особой жалости прикрывает ладошкой огонек свечи.

Илья Сергеевич Глазунов был, пожалуй, одним из самых успешных советских циников от культуры. Он уверенно малевал портреты чилийских коммунистов, когда их можно было выгодно обменять на звание народного художника, и той же самой рукой принялся выписывать многострадальность Руси на монументальных полотнах, когда за них начали выдавать особняки XIX века, расположенные в центре столицы.

Именно Илья Сергеевич Глазунов предложил Юрию Витальевичу Мамлееву первую официальную работу в Российской Федерации: автор «Вечной России» позвал автора «России Вечной» «читать курс лекций по философии в его знаменитом художественном институте»[385]. В Российской академии живописи, ваяния и зодчества Ильи Глазунова Мамлеев трудился около года, «после чего перешел в МГУ, где преподавал индийскую философию».

У читателя может возникнуть вопрос, кто именно придумал столь меткое сочетание слов – «Вечная Россия», «Россия Вечная» – Мамлеев или Глазунов? Впервые его использовал навеки забытый философ Владимир Николаевич Ильин (1891–1974), белоэмигрант и коллаборационист, приветствовавший Гитлера, который опубликовал статью «Россия Вечная» в тридцатом номере уже знакомого нам журнала «Оккультизм и йога».

Нерадивый студент-первокурсник философского факультета МГУ Вадик Внутриглядов – черная рубашка в тонкую белую полоску, вихрастая шевелюра, смуглое, округлое на подростковый манер лицо, отчетливый запах вчерашнего вина – ввалился в аудиторию, в который раз не успев на лекцию по Индии. Он не слишком переживал на этот счет, поскольку знал, что лектор либо не видит, либо, что более вероятно, делает вид, будто не видит, что происходит в аудитории, пока он пытается передать свои во многом сакральные знания.

Лектор из Мамлеева был своеобразный. Он мог бы достать из портфеля пухлую тетрадь, испещренную мелким почерком, и вслух зачитывать неряшливо изложенный в ней текст, как делают многие профессора без особых амбиций. Этого он не делал. Он не доставал пухлую коленкоровую тетрадь, однако никого из слушателей ни на секунду не покидало чувство, будто он читал готовый, но при этом неотредактированный текст – лекторская речь его удивительным образом сочетала монотонность и косноязычие.

Лишь один человек во всей аудитории записывал за профессором – противная староста Поля Потеряева, которая замечательно знала, что никто не любит ее прыщавое розовое лицо, но все бросятся угождать ей в обмен на малопонятные записи, сделанные за углубленным в себя лектором, которого никто не боялся из-за его тихого нрава, но который невольно всех пугал каким-то жутковатым холодом, просвечивающим из-под фланелевой рубашки-курткобейновки, на которую сверху был накинут неприметный серый пиджак. Внутриглядов плюхнулся за парту к Потеряевой и шепотом спросил, о чем речь. Та в ответ скривила недовольную рожу и молча ткнула в заглавие конспекта: «Рэнэ Генон (?)».

Вадик Внутриглядов кивнул с преувеличенной благодарностью и попытался слушать[386]:

– Этот текст представляет собой предварительное введение. Основные пункты этого введения следующие, они довольно простые. Первое: Генон проводит принципиальное различие между западным методом мышления и восточным. Восточное более метафизично, западное более ограничено. Второе: он проводит огромное различие между метафизикой, религией и философией. Чисто религиозное сознание является… является… реальностью Запада, европейской цивилизации…

Неожиданно для всех и себя самого Юрий Витальевич немыслимо громко стукнул очками об стол, будто на что-то разозлившись. Все вздрогнули и помрачнели от неожиданности. Профессор неловко покрутил источник звука, сам явно не ожидая от себя такого неподобающего шума. Оправившись от первого потрясения, он все же решил продолжать:

– Различие состоит в том, что религия, религия отличается… Является таким специфическим явлением, при котором Бог открывает людям то знание и тот путь и дает ту защиту, которую считает нужной для спасения людей. Это не абсолютное знание, как мы знаем из Евангелия: Христос говорит такие вещи, которые мы не вместим. В религиозном сознании дается специальное знание, специальный путь, который должен вести к спасению. Но это не абсолютное знание. Что касается философии – Генон считает, что философия является следствием, так сказать, чисто человеческого проявления и часто сводится к системе… системе знаний… философская система…

Поля Потеряева внимательно строчила за профессором, будто понимала хотя бы слово из того, что он говорит. Внутриглядов признался себе, что не понимает ровным счетом ничего, и потому просто любовался тем, как бежит синяя строка из-под Полиной шариковой ручки.

– То есть неизбежная печать рационализма лежит на философии в западном понимании этого слова. Генон ясно проводит различие между системой и метафизикой. Система – это ограниченный взгляд индивидуума на целое. Что касается метафизики, то это, по Генону, божественное знание, которое исходит непосредственно из первоисточника и не носит характер откровения, ограниченного целью спасения людей, а является передачей некоего абсолютного знания, которое не ограничено целью спасения людей, а кроме того, что оно дает пути к спасению и освобождение, оно дает также широкое знание о самом первоначальном метафизическом смысле. В связи с этим Генон упоминает об Упанишадах. Он критикует чисто западное понимание индуизма, которое заключается в том, что Упанишады как часть Вед понимаются как откровение в религиозном смысле слова. Но Генон подчеркивает, что об Упанишадах нельзя говорить как об откровении в европейском смысле слова, это просто широкое знание, которое передавалось непосредственно – как и через кого, даже точно не установлено, поскольку оно является некой рекой, потоком, которое передавалось человечеству через аватар, своего рода боговоплощение или интуицию. Или вовсе каким-то неизвестным нам образом – из глубокой древности, когда существовал контакт между материальным миром и высшим миром. И, наконец, он подчеркивает самое важное в метафизике – то, что она идет гораздо дальше идеи спасения или освобождения, она говорит о глубоких общих метафизических принципах. В связи с этим он касается очень важного различия – того, что в славянской традиции называется Чернобогом и Белобогом, то есть проявленным Абсолютом и его непроявленной, сокрытой частью.