Эдуард Лукоянов – Отец шатунов. Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после (страница 53)
Эти две статьи, написанные в разное время одним и тем же автором, демонстрируют драматичные ошибки читательского восприятия, которые сопровождали Юрия Витальевича при жизни и теперь уже сопровождают в вечности. Для одних он был безусловным гением, постигшим все тайны мироздания и передавшим их простым смертным, для других – жалкой графоманствующей персоной, досадным анекдотом. Вторых со временем стало несоизмеримо больше, но адекватнее наши представления о Мамлееве от этого не стали. Никто не хочет воспринимать его как некогда живого автора, в равной степени способного на создание подлинной литературы и столь же феноменально провальных вещей. Полагаю, первостепенную роль в изгнании Юрия Витальевича из еще вчера привечавшего его мейнстрима сыграла как раз «Россия Вечная» и последовавшая за ней канонизация Мамлеева как духовного лидера гротескных патриотов, постмодернистских реакционеров, квазиправославных мракобесов.
Каждый русский культурно-политический лагерь относился к Юрию Витальевичу по-своему. Для охранителей он стал свадебным генералом, сверкающим желтыми стеклами очков на собраниях бунтовщиков против современного мира, а для либералов – мальчиком для битья, через художественные недостатки произведений которого легко и удобно обличать каннибальствующих консерваторов, не вникая в истинную и действительно зловещую природу их идей.
Поэтому пришло время рассказать немного о том, что же собой представляет «Россия Вечная» – книга, читать которую никто в здравом уме не станет, хотя всякий считает своим долгом обожать ее или ненавидеть.
«Россия Вечная»
Философский трактат «Россия Вечная» не может вызвать сильных эмоций вроде ненависти или обожания у любого человека, имеющего минимальные представления о классической русской культуре.
Стилистически и тематически эта книга выполнена в жанре «Как нам обустроить Россию», и едва ли не каждая ее страница пестрит глубокомысленными трюизмами, поданными с соответствующим апломбом: «Необходимо, как воздух, доверие между государством и народом, доверие, которое основано на правде»[368]; «Любовь и единство – одна из дорог к нашему национальному спасению»[369]; «Именно в культуре в самом широчайшем смысле отражена душа нации, ибо культура охватывает все: все стороны бытия народа и человечества, спасительные, погибельные, скрыто-неразгаданные, метафизические, конкретно жизненные и так далее – все, все, ибо ее смысл – раскрыть, обнажить пред взором человека»[370].
Впервые полный текст «России Вечной» был опубликован в книжной серии «Русь многоликая», которую выпускала деградировавшая к тому времени газета «Аргументы и факты». Соседом Мамлеева по этой серии оказался, например, Вадим Бурлак – «историк», до сих пор выступающий на российском телевидении с экспертным мнением по самым разным вопросам: от психотронного оружия и таинственной Арктиды до происхождения котлеты по-киевски. Другими авторами недолговременной «Руси многоликой» стали замечательные специалисты по магнитным бурям Юрий и Юлия Мазуны, написавшие книгу «Русь ведическая». В общем, трудно было найти более неподходящее место для выпуска трактата, который «является итогом длительного, напряженного философского поиска, основанного на ясном внутреннем ощущении собственной неразрывной связи с Абсолютом»[371].
Отдельного внимания заслуживает обложка мамлеевского трактата: в болотно-зеленом градиенте, как в чане с серной кислотой из фантастических боевиков, растворяется березовая роща, а последние три буквы в фамилии «Мамлеев», выполненные в «русском» стиле, походят на три шестерки. Помещение этого труда в подобный контекст, думаю, много говорит о том, какого мнения о нем были великие ученики гениального Мамлеева вроде Алексея Дугова, отдавших opus magnum своего мастера на копеечное увеселение обывателей, скучающих в электричке до Раменского.
У «России Вечной» есть одно качество, которое меня интригует. Конечно, это не серые мыслишки об уникальности Есенина и Блока, хотя меня и увлекают догадки о том, почему Юрий Витальевич упорно исключает из блоковского канона поэму «Возмездие» – не особо стыкующееся с мамлеевскими фантазиями произведение, художественная ценность которого куда более несомненна, чем его же «в кружеве березки». Качество же «России Вечной», которое меня увлекает, заключается в том, как ясно видна в этом трактате неспособность Мамлеева сделать что-то большое и законченное. Каждый роман Юрия Витальевича – это цикл рассказов, насильственно и зачастую просто кое-как сшитый в якобы единое повествование. Мамлеев и сам это прекрасно осознавал – помните, как в анкете журнала «Гнозис» он говорил: «Наличие метафизических элементов обязывает к краткости. Поэтому лучшая форма – рассказ или небольшой роман»?
Так же и в «России Вечной» он с упорством Плюшкина собирает каждый лоскуток бумажки, на котором записана какая-нибудь его мысль, чтобы слепить из этого нечто несусветное и наспех склеенное общей идеей.
В первой части трактата Мамлеев доказывает, что главным носителем русской национальной идеи является литература. Полагаю, если бы Юрий Витальевич хотя бы день проработал по специальности, он был бы столь же уверен в том, что главными носителями русской национальной идеи являются инженеры-лесотехники (и был бы, к слову, значительно ближе к истине). Здесь он отмечает, что Индия и Россия – сестры. «По какой причине? Начнем с того, что мы – индоевропейцы, точнее, арии, как и индусы»[372].
Тут же обнаруживается любопытный парадокс «России Вечной», который при понимании мамлеевской логики перестает быть парадоксом. Юрий Витальевич страница за страницей воспроизводит ультраортодоксальную националистическую риторику образца XIX века, воспевая несомненную уникальность России и русских людей, однако умудряется одновременно выступать против национализма и националистов: «Националисты преднамеренно искажают духовное развитие народов в угоду дикому и отвратительному стремлению доминировать над другими нациями и извлекать из этого огромную материальную выгоду»[373]. Или вот: «России глубоко чужд национализм; уважение к другим народам и даже жертвенность – вот черты русской нации»[374]. Можно предположить, что идеалы интернационализма вполне естественны для русского человека, женатого на Фариде Шарафовне (пусть и отрекшейся от своих корней), но на самом деле Мамлеев лишь повторяет формулы официального национализма, разработанные накануне краха Советского Союза и легшие в основу государственной идеологии ельцинской, а затем и путинской России. Если говорить максимально упрощенно, само слово «национализм» в современном мире имеет отчетливую негативную окраску. Поскольку уникальная русская нация не может иметь отрицательных черт, то и национализм как идея ей глубоко чужд. Логика здесь работает примерно такая же, как в новогоднем тосте, звучащем в каждой российской семье: «Лишь бы не было войны!» В переводе с официально-идеологического на русский разговорный это значит: «Лишь бы не было войны против России!»
Подобная логика освобождает его от ответственности за самые безответственные утверждения:
Неудивительно, что именно подобные благоглупости, а не литературно-философские штудии принесли Мамлееву определенный успех среди тех наших патриотов, которые сводят национальный вопрос к проблеме великой загадки русской души[376].
Забавное и в то же время трагическое свойство подобной логики заключается в том, что ее носители, декларируя «идею невместимости России в мир»[377] и ее тотальной самодостаточности, постоянно и болезненно-невротически на этот самый мир оглядываются, ожидая безусловного признания: «Есенин, писавший почти исключительно о России, является одновременно и наряду, например, с Блоком мировым поэтом»[378]; «„Европа – остров мертвых“ – таково определение А. Блока, и сейчас это звучит совершенно „нормально“ и признается лучшими из умов самого Запада»[379]; «Сущность русской патриотической лирики плохо понимается на Западе, ибо она вне западного уровня и ума вообще»[380]; «Вся эта метафизическая реальность теснейшим образом связана с другими хорошо известными качествами России, о которых, преодолевая обычную западную слепоту в отношении Востока, писали и наиболее чуткие западные писатели»[381] – продолжать цитировать можно очень и очень долго.
И все же есть за всеми этими слоями квазифилософской коросты, бесконечно льстящей недалекому читателю, если не интригующие, то по крайней мере интересные страницы. Правда, начинаются они лишь там, где Мамлеев заканчивает примерять столь не идущий ему образ секретаря регионального отделения какой-нибудь парламентской партии. Происходит это, когда Юрий Витальевич заходит на свою законную территорию – туда, где обитают русские религиозные сектанты.