Эдуард Лукоянов – Отец шатунов. Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после (страница 48)

Гроба исчезнут. Дух бессмертный Войдет в людей и будет мир иной. А этот мир, смешной и жуткий, Падет в небытие, Рассеется как дым[333].

Переезд во Францию, несомненно, принес Мамлеевым облегчение. Сперва уехала Мария Александровна: хотя Юрий Витальевич, как я уже писал, будет бравировать резким разрывом с Америкой, уезжать совсем в никуда супруги явно не стремились. В Париже она устроилась корректором в газету «Русская мысль»; изданием тогда руководила Ирина Иловайская-Альберти, которая «была для эмигрантов как мать родная»[334]. Ирина Алексеевна похлопотала о том, чтобы Марии Мамлеевой выделили комнату в Медоне, пригороде Парижа, ставшем в XX веке французским центром русской эмиграции. До этого Марии Александровне приходилось снимать комнату на чердаке, где ее соседкой была Татьяна Горичева – религиозный философ и феминистка, которая еще сыграет заметную роль в писательской биографии Мамлеева. Вскоре Юрий Витальевич отправился вслед за супругой, и его определили все тем же «носителем русского языка»[335] при иезуитском Интернате святого Георгия.

Мамлеев был в восторге от духа старого католичества, противостоящего современному миру золотого мешка и голого чистогана. Однако сложно сказать, насколько это чувство было взаимным; приведу лишь такое свидетельство священника-иезуита Алексея Стричека:

Два года провел у нас писатель Юрий Мамлеев с женой. Он любил говорить мне об индийских учениях. Как раз в это время мне пришлось писать статью на эту тему, и меня, лингвиста, просто удручала сложная терминология, которой в Индии придают некое мистическое всесилие. Диалога в этой области у нас с ним не получалось. В его рассказах меня смущало, что его персонаж-мертвец описывался[336].

Юрий Витальевич так описывал свое пребывание в Сен-Жорже: «В своих действиях иезуиты были очень лояльны – никакой русофобии. У них был скорее изучающий подход, и они никому не навязывали своих идей. <…> Священники давали преподавателям возможность совершенно свободно говорить на такие сложные темы, как Толстой, Достоевский и прочие. <…> Я думаю, они просто хотели понять, кто такие русские, как они мыслят и насколько глубоки их религиозные воззрения. И одновременно это был профессиональный институт, который обучал русскому языку и литературе»[337]. В принципе, неудивительно, что преподавание в «институте», как его называет Мамлеев, велось в свободной форме, а иезуиты не особо вмешивались в учебный процесс, поскольку на деле, если верить Алексею Стричеку, это были всего лишь интенсивные курсы русского языка для начинающих[338].

Жизнь Мамлеевых более-менее наладилась: у обоих была постоянная и не очень тяжелая, а в случае Юрия Витальевича еще и интересная работа, комната в особняке с живописным видом, но одно их все-таки тревожило – во Франции они находились полулегально и в любой момент могли быть депортированы. По крайней мере, так считали они сами. С этой бюрократической коллизией в биографии Мамлеева связан один момент, кажущийся мне чрезвычайно забавным.

Вы, наверное, уже заметили, что Юрий Витальевич в разговорах о себе был склонен к самоповторам и бесконечному пересказыванию одних и тех же фактов и мыслей. Возможно, это не очень заметно для незаинтересованного читателя, поскольку обычно паттерны мамлеевской мысли разнесены по множеству текстов, будь то статьи или интервью разных лет. Но в случае с историей получения французского вида на жительство Юрий Витальевич превзошел себя. В «Воспоминаниях» он рассказывает:

Шла весна 1983 года. Мы с Машей по-прежнему были нелегалами, и главной проблемой оставалось получить право официально жить во Франции. Казалось, что это подвешенное состояние никогда не закончится, и вдруг свершилось… И, конечно (как, впрочем, и всегда), не обошлось без литературы, и в данном случае – без французского ПЕН-клуба. Дело в том, что Рене Тавернье наконец прочитал «Шатунов». Он заявил, что это исключительный роман, и добавил:

– Такой писатель должен жить здесь, в центре европейской культуры.

Затем он написал письмо Жаку Лангу, министру культуры Франции на тот момент, в котором сообщил, что я – писатель с большой буквы, а коль скоро так, то я просто обязан жить в Париже. <…> Это обстоятельство повернуло ситуацию на сто восемьдесят градусов – из нелегалов мы превратились в полноправных жителей Франции, причем у меня был еще статус писателя с большой буквы…[339]

Несомненно, поэт Рене Тавернье был человеком в высшей степени благостным и умел высоко ценить уникальные способности других людей к литературному труду. Думаю, Мамлеев, жаловавшийся на то, что эмигранты в Европе находились «под плитой американской идеологии», сильно удивился бы, узнав, чем занимался скромный функционер ПЕН-клуба до того, как поместил Юрия Витальевича в центр европейской культуры. Тавернье долгие годы входил в руководящий орган Конгресса за свободу культуры, штаб-квартира которого располагалась в Париже. Главным делом Конгресса была пропаганда антиавторитарных ценностей и поддержка интеллектуалов, их разделявших. Эта организация оказывала помощь писателям и другим деятелям культуры по всему миру, спонсировала выпуск независимых журналов и проведение художественных выставок. Кроме того, в числе успехов Конгресса за свободу культуры нередко называют организацию хорошо спланированной травли чилийского поэта-коммуниста Пабло Неруды. Кампания по дискредитации поэта-левака сперва велась в испаноязычной прессе, была рассчитана скорее на латиноамериканскую, чем мировую аудиторию, и на этой стадии не привела к положительным результатам. Генсек Коммунистической партии Чили Володя Тейтельбойм напишет по этому поводу:

Журнал «Куадернос», выпускаемый Конгрессом за свободу культуры, исподтишка покусывает поэта, заметки эти пишут Хулиан Горкин, Хавьер Абриль и Рикардо Пасейро. Они не пытаются скрыть то, что Макс Шеллер назвал «экзистенциальной досадой» и что медиевист Рамон Менендес Пидаль обозначит как «тоску по чужому благу», то есть, попросту говоря, зависть. Он вспоминал, как на встрече писателей в Консепсьоне критик Марио Оссес заявил: «…величие Неруды состоит в том, что его можно ощипывать как угодно».

За всей этой прекрасно организованной и весьма доходной литературной травлей ясно проглядывалась политическая подоплека.

Конгресс за свободу культуры наносит удары, а Неруда отражает их безо всяких расшаркиваний. Поэт никогда не уступает давлению извне. «Я был и останусь коммунистом», – демонстративно заявляет он в Муниципальном театре на лекции в воскресенье 15 июня 1958 года. На похоронах Гало Гонсалеса, генерального секретаря партии, он держит речь от имени коммунистов-интеллигентов. В мае его избирают президентом Общества писателей Чили[340].

Конгрессу пришлось действовать активнее в 1963 году, когда поползли слухи, что Неруде собираются вручить Нобелевскую премию по литературе. Присуждение настолько высокой награды одному из самых бескомпромиссных левых интеллектуалов стало бы серьезной победой коммунистов на культурном фронте холодной войны. Предотвратить это кураторы Конгресса доверили тому самому Рене Тавернье. Ему поручили составить «отчет» о Неруде, который затем был передан в высшие инстанции, близкие к Шведской академии[341]. Судя по всему, операция увенчалась успехом: в тот раз чилиец остался без награды. Вместо него Нобеля присудили другому коммунисту – Жан-Полю Сартру.

Ну а через несколько лет журналисты выяснили, кто финансировал Конгресс за свободу культуры, и разразился скандал. Оказалось, что организацию контролировал даже не Госдеп, а ЦРУ, да еще и наладив какие-то совершенно непрозрачные схемы распределения денег между антиавторитарными интеллектуалами. «Средства, при помощи которых поддерживали антитоталитаризм и демократию, сами не подлежали демократическому контролю»[342].

Теперь уже не выяснить, знал ли Мамлеев о бэкграунде своего благодетеля, но, наверное, он был не в том положении, чтобы изображать принципиальность в подобных вещах. Да и приятные слова о статусе писателя с большой буквы всегда звучали для Юрия Витальевича куда громче и яснее, чем шум любой политической возни.

Как бы то ни было, писательская карьера Мамлеева, которому было уже за пятьдесят, наконец-то сдвинулась с мертвой точки. Стараниями литературного агента Бориса Гофмана вышел полноценный перевод «Шатунов» – пусть не в «Галлимаре», где роман якобы сочли слишком шокирующим, а в более скромном, но все же не заштатном «Робере Лафоне». В «Воспоминаниях» Мамлеев почему-то настаивает на том, что во французскую печать его шедевр протолкнул писатель Петр Равич. Эта версия звучит невероятно, учитывая, что «Робер Лафон» выпустил Chatouny в 1986 году, а Равич покончил с собой весной 1982-го. Куда убедительнее версия переводчицы Анн Кольдефи-Фокар, согласно которой она получила копию «Шатунов» от Гофмана и пристроила ее в «Робер Лафон»[343].

И вот удивительное дело: Мамлеевы ничуть не прогадали, променяв Америку на Францию. Фамилия писателя теперь появлялась не в малокровных университетских журналах или эмигрантских вестниках эзотерического бреда, но в самых разных и, главное, читаемых живыми людьми изданиях. Материалы о «Шатунах» напечатали благочинный Le Monde и хулиганский Le Canard enchaîné; в специальном номере Le Magazine Littéraire, посвященном апокалипсису, вышла статья Жака Котто Un maître du grotesque (в ней впервые прозвучал запавший в душу Мамлеева тезис о том, что он – достойный продолжатель Гоголя и Достоевского); в гости к Юрию Витальевичу стали заходить товарищи из Actuel – контркультурного журнала, внешне напоминавшего панковский зин, но с тиражом в четыреста тысяч экземпляров.