Эдуард Лукоянов – Отец шатунов. Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после (страница 37)

– Это еще что такое? – сказала вышедшая из bathroom’а Машенька. – Это что за ужас?

Мамлеев попытался было объяснить ей, в чем сюжет кинофильма, но супруга не разделила его восторгов, объявив это зрелище ужасом и пошлостью, а когда на экране мелькнула белая женская грудь, тут же потребовала остановить показ этой дряни. Покраснев от неожиданности и стыда, Юрий Витальевич попытался объяснить философию, которую хотели вложить создатели фильма в свое произведение, но бесполезно: просмотр американского кино был безнадежно испорчен. Мамлеев даже обозвал жену мещанкой, но, конечно, про себя, вслух он этого произносить не стал бы – хотя бы потому, что это определение, отпущенное в адрес супруги, могло бы бросить тень и на него самого.

Очень хотелось еще посмотреть что-нибудь подобное и прогуляться по авеню и стритам, но усталость одолела духовные порывы Мамлеевых.

– Посмотрим еще кино твое, – примирительно сказала Мария.

Но Мамлеев не ответил – делал вид, будто уснул, а сам думал о мертвецах-токсикоманах, грызущих белоснежные и как будто рассыпчатые груди американок.

Маша, словно мучимая тем, что обидела мужа, на следующий день разрешила им вдвоем сходить в кино. Мамлеева потянуло в порнографический театр, но тут уж Машенька совсем запротестовала, поэтому отправились в театр ужасов. Но там Юрий Витальевич, огорченный новым отказом в зрелищах, сказал, что в фильме, на который они купили билеты, нет и доли философской глубины, увиденной им вчера, так что ушли с середины сеанса, даже хлопнув дверью – чтобы чернокожие курильщики, разместившиеся в задних рядах, поняли, какого мнения были Мамлеевы об этом аттракционе.

И они побрели дальше по Бродвею – искать каких-нибудь русских, которые бы помогли с обустройством и публикациями.

– Тебя надо крестить, – вдруг сказала Мария Александровна, когда они проходили мимо очередной витрины клуба со стриптизом. – Все влиятельные русские люди, живущие в Америке, крещеные.

Да, я изображаю мир как ад. Изображаю низость жизни. Причем не только советской. Мои «американские» рассказы, написанные в эмиграции, еще более «черные».

Американский цикл рассказов Мамлеева составляют тринадцать текстов различного объема: «Чарли», «Золотые волосы», «Семга», «Лицо», «Кэрол», «Оно», «Сморчок», «Вечная женственность», «Иное», «Новое рождение», «Кругляш, или Богиня трупов», «Отражение», «Здравствуйте, друзья!». В такой последовательности они были опубликованы отдельной книгой при жизни автора[237], этот порядок я и предлагаю считать каноничным. Также замечу: название цикла не должно вводить читателя в заблуждение; вошедшие в него тексты соотносятся с США лишь тематически, но все они были написаны уже в ходе второго этапа мамлеевской эмиграции – в Париже[238].

В «Американских рассказах» при первом чтении удивляет то, что они вроде бы ничем не отличаются от написанных в советской России: их уродцы-герои все так же пьют пиво и водку, замогильно хохочут и бредят смертью – разве что уютный московский ад сменился на совсем уж бесчеловечный антураж нью-йоркских трущоб с их гетто, городскими сумасшедшими и орущими из каждого окна телевизорами.

Наиболее цельным кажется рассказ «Чарли», открывающий цикл. Его главный герой – лишенный особых свойств, почти беккетовский[239] персонаж по имени Грегори Крэк. Когда-то он был священником – «энергичный, бодрый, в меру начитанный и с необъятной белозубой улыбкой на лице»[240]. В духовенство он пошел не по зову сердца, а по совету знакомого, сообщившего, что в церкви можно делать хороший бизнес – продавать людям бессмертие.

Грегори подобрал некоторые ключики к сердцам прихожан. Самый верный ключик – это упор на то, что с молитвой бизнес идет успешней. Грегори и сам верил в это и порой убеждал других. Гораздо реже он прибегал к другому средству – к страху перед смертью. Средний класс о смерти вообще не догадывался, но Грегори упирал на то, что, мол, «вы со своими автомобилями в рай не въедете». Эта фраза, правда, немного озадачила и его самого и даже настораживала – свой автомобиль он очень любил[241].

Пока церковный бизнес шел хорошо, Грегори ни о чем не заботился – даже о смерти единственного сына. Попутно он научился испытывать микрооргазм при мыслях о деньгах, это стало неотъемлемой, а затем и доминирующей частью его сексуальной жизни.

Все изменилось в одночасье, когда Крэк потерял работу: «Грегори совершил ужасную, непоправимую ошибку, которая повлекла за собой цепь других. И виной всему были его эмоциональность, провалы в наивность, которые никогда себе не позволяли его коллеги. <…> Дальше все пошло как полагается, когда американцы теряют работу (с вариациями, конечно) и не могут найти другую. Ступенька за ступенькой – вниз (к тому же он попал в черный список)»[242]. Эти строки стоит сравнить с тем, как Мамлеев годы спустя рассказывал реальную историю художника-эмигранта Якова Ароновича Виньковецкого (1938–1984):

Он трудоустроился в каком-то мощном институте и сразу стал представителем зажиточного среднего класса. В скором времени он получил субсидию на издание небольшого литературного журнала на русском языке. И в этом журнале он опубликовал стихи своей жены. В результате на него написали донос, суть которого сводилась к тому, что он злоупотребил доверием и использовал государственные деньги в личных интересах. Личные интересы – это как раз публикация стихов жены, поскольку муж и жена – одна сатана и прочее. Другими словами, он стал вором в глазах пуритан. И это «воровство» стоило Виньковецкому жизни, потому что в итоге он лишился работы и стремительно пошел ко дну, лишенный всего. У него было двое детей, и его семья теперь жила на велфер. Сам он попал в черный список, его нигде не принимали на работу[243].

На дно американского общества (по крайней мере, таким его представлял себе Мамлеев) отправился и Грегори Крэк. Отныне он бесцельно бродит по улицам Нью-Йорка, смотрит фильмы ужасов, пьет самое дешевое вино, подглядывает за едоками пиццы, наблюдает, как мочится старуха (еще один типично беккетовский мотив), и так далее. Периодически он хохочет, представляя, что он умер и его хоронят в гробу с кондиционером. Крэк шатается по Нью-Йорку в поисках человека, который его убьет, и наконец, после долгих страниц подчеркнуто бессмысленных перемещений, он встречает Чарли – трехрукого мутанта, «потенциального убийцу с горбом на лбу»[244]. От трех его рук и погибает Крэк, перед смертью успев необъяснимым образом на мгновение превратиться в Грегори Дутта.

В этом рассказе впервые возникает диалог, разнообразные (и не очень) вариации которого мы увидим практически в каждом тексте американского цикла:

Озираясь на подозрительных людей, он вошел в местный бар, неотличимый от домов-коробочек на улице.

– Хау а ю (How are you)? – спросил он.

– Хау а ю (How are you)? – ответили ему[245].

Сам Мамлеев явно дорожил рассказом «Чарли» – в первую очередь, думаю, потому, что он понравился Евгению Головину, заметно охладевшему к Юрию Витальевичу за время отсутствия Мамлеевых. И действительно, если закрыть глаза на многократно повторенную и чрезвычайно навязчивую мораль истории, эта новелла, изображающая изнанку американского (да и любого другого) мегаполиса, представляет собой образец подлинного мамлеевского ужаса в его лучшей форме.

Чего нельзя сказать о следующем тексте, миниатюре «Золотые волосы», единственный герой которой – некий писатель-нарцисс, «всемыслитель, автор сорока книг, каждая из которых на уровне Шекспира и Достоевского (так писали газеты), лауреат всех высших мировых премий, визионер (не уступающий Блейку), властитель самых утонченных женщин и вообще доступный сверхчеловек»[246]. Писатель этот читает газетные статьи о себе, а затем их сжигает, чтобы уже через несколько дней вновь прочитать о себе: «Его бунт против несправедливости превзошел всякое понимание. Он – революционер! Он – адепт современного восстания! Его нарциссизм – это синтез революции и контрреволюции. Его мятеж – полет в двадцать первый век»[247]. Заканчивается миниатюра тем, что знаменитый писатель сочиняет «переведенное на восемнадцать языков, прогремевшее на весь мир <…> эссе о мастурбации младенцев в утробе матери». Хоть имя героя и не указывается, нет никаких сомнений, что в «Золотых волосах» Мамлеев весьма неталантливо изобразил Эдуарда Лимонова.

Рассказ «Семга» возвращает нас в нью-йоркские трущобы, куда добровольно отправился герой, не желающий жить в мире мейнстрима, где царят «скука, гомосексуализм, порнография», а некие «педофилы» предлагают «респектабельное существование типа „хау а ю“»[248]. «Бессмысленность доконала меня. И вот тогда я и бросил работу (два моих знакомых, один из штата Техас, другой – с Бостона, покончили с собой, когда их выгнали с работы). Но я плевал на все, в том числе и на трупы моих знакомых»[249], – сообщает рассказчик «Семги».

Здесь вновь видна перекличка с представлениями Мамлеева о собственной биографии – повторную эмиграцию, отъезд из США во Францию, он считал поистине вселенским, героическим жестом, на который способен только исключительный человек: «Когда мы намекнули о своих „французских“ планах друзьям-эмигрантам, да и американцам, они покрутили пальцем у виска. Зачем вам это? – в один голос говорили все. Действительно, побег во Францию выглядел в высшей степени нелогично. Мы оба были прекрасно устроены в социальном плане; у нас было все, что положено среднему классу. И бросить целых две работы, бросить все, что с таким трудом устраивалось, и ехать в неизвестную страну, чтобы начинать все заново»[250]. Герой же «Семги», сам превращаясь в семгу, чтобы быть убитым и съеденным, не просто начинает все заново, он обретает некую веру и прощается с обывателем-читателем, остающимся в нашем бессмысленном мирке.