Эдуард Лукоянов – Отец шатунов. Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после (страница 39)
Признаться, не понимаю, чем поразила Юрия Витальевича настолько неглубокая мысль, но поразила она его в самое сердце. Понадобилось несколько лет и переезд через океан, чтобы он смог выразить ее в художественной форме.
Да, в «Американских рассказах» полно проблесков того, что однажды ввело Мамлеева в историю русской литературы, но с философской, скажем так, точки зрения это все равно вещь провальная. Навязчиво повторяя религиозного характера тезис о греховности жажды денег (с которым я всячески соглашаюсь, но не вижу в нем повода для большого художественного высказывания), он остается в рамках сугубо религиозной парадигмы, тем самым как будто подтверждая то, что сам же стремится опровергнуть.
Мамлеев изображает человека, уничтоженного как личность капиталистическим обществом, но делает это совершенно антигуманистически, он выносит ему приговор, но не предлагает никакой альтернативы, кроме превращения в семгу, обретающую веру. Иного средства, чтобы поднять бунт против «современного мира», у Мамлеева нет: левые теории переустройства общества он, естественно, отвергает[266] в пользу экстатического белогвардейства, бессмысленного и даже уродливого, как посиделки эмигрантов-монархистов, вызывающих при свечах призрак Григория Распутина.
Этот антикапитализм, пронзительно наивный и не подкрепленный ничем, кроме чувства собственной уязвленности, которое притворяется чувством негодования по поводу всеобщей несправедливости, Мамлеев пронес до самой смерти, вновь и вновь сообщая о нем как о неком мистическом откровении.
У меня даже есть отдельный блокнот, в котором я собрал для личного пользования цитаты из статей, интервью и прозы Юрия Витальевича, посвященные тому, что сегодня принято называть неолиберализмом. Приведу лишь некоторые из них.
Ю. В. Мамлеев о мире голого чистогана
Буржуазия, повсюду, где она достигла господства, разрушила все феодальные, патриархальные, идиллические отношения. Безжалостно разорвала она пестрые феодальные путы, привязывавшие человека к его «естественным повелителям», и не оставила между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного «чистогана».
«В Америке комфорт – важнейшая бытийная категория. Казалось, что даже похороны близких там хотят сделать комфортабельными – настолько идея комфорта обуяла людей в этой странной философской системе голого чистогана. Ничего подобного никогда не было в истории рода человеческого»[267].
«В современном мире голого чистогана все духовные реалии самым решительным и грубым образом отодвигаются на задний план, и антидуховная тотальность XX столетия создавала ощущение, что люди обитают в замкнутом пространстве, где со смертью заканчивается все»[268].
«Если говорить о Западе, то приходилось признать тот факт, что интерес к поэзии постепенно уходил из западного мира, потому что, как мне сказал один человек, – какая к черту поэзия в мире голого чистогана?»[269]
«В Индии считается, что именно Россия создаст новую духовную цивилизацию, которая придет на смену теперешней цивилизации голого чистогана, крах которой неизбежен в ближайшие столетия»[270].
«„Обезьяний проект“[271] в человеке оказался выгоден как идеологии марксистского тоталитаризма, так и не менее тоталитарной, замаскированной и соперничающей с первой идеологией цивилизации „голого чистогана“, переживающей сейчас серьезный и, вероятно, предфинальный кризис»[272].
«Идеология голого чистогана, расизм, фашизм и тоталитарный марксизм оказались господствующими в ХХ веке, представляя собой фактически три стороны одной и той же реальности, называемой современным миром»[273].
«Самодовлеющая цивилизация голого чистогана обречена, ибо она преграждает человеку путь к спасению, к реализации его духовных возможностей и, следовательно, к вечной жизни»[274].
«…в душе всего российского народа лежит какое-то сокровище, благодаря которому России предназначено великое духовное будущее. А именно духовное будущее и определяет отношение высших сил, потому что высшие силы не интересуют эта убогая экономика, эта жратва и цивилизация голого чистогана. Бога не интересует такая чушь»[275].
«Могу высказать такую парадоксальную мысль: не были ли Высшие силы <…> на стороне фашистской Германии, дав ей проиграть, показав всему Человечеству, что стремление человека к чему-то большему (так же, как в случае с коммунистическим проектом), чем либеральный утробный рынок, ненавистно хозяевам мира сего. Стремление к чему-то большему, к идее Сверхчеловека, к генетическому преображению природы. Там же было много интересных течений, в том числе никак не связанных с идеями геноцида или чего-то в этом роде. Можно вспомнить и Германа Вирта, и Отто Рана, и братьев Штрассеров. И вот у меня складывается такое впечатление, что та война была как раз великой трагедией, что воевали два великих проекта, которые как раз давали альтернативные взгляды на некапиталистическое развитие, на, скажем так, возможность уйти от царства чистого чистогана. Именно царство чистого чистогана эти два духовных проекта и столкнуло лбами, чтобы из этого получить свою выгоду. Так, собственно говоря, и получилось, потому что англосаксонский мир вышел из этой войны, по гамбургскому счету, даже большим победителем, чем Советский Союз»[276].
«В будущем снова будет легче – когда кончится эта чудовищная цивилизация голого чистогана, чистого материализма, которая обрекла человека на чисто внешнее существование, бессмысленное и просто бредовое»[277].
«[Беспокоит] часть молодежи, описанная в романе Пелевина Generation P, находящаяся в подвешенном состоянии… в мире голого чистогана»[278].
«Исторически это [перестройка] был период надежд – надежд на перемены, но такие перемены, которые принесли бы человеку подлинную свободу, духовную свободу, свободу становления личности, а не такую формальную свободу, которая легко может превратиться в новый деспотизм – деспотизм денежного мешка, голого чистогана, подавляющего человеческое в человеке»[279].
«Это общество голого чистогана, где в центре – не человек, а презренный металл. Это современное постчеловеческое общество потребления, доллара и т. д. Иными словами – это прямая дорога в ад, без обратного билета»[280].
«Радикальная смена цивилизаций, более чем вероятно, осуществится в этом тысячелетии, скорее всего, в его первой половине. Эта смена связана не только с разного рода катаклизмами, но и с неизбежным разрушением тех основ, на которых держится современная, по сути, материалистическая цивилизация голого чистогана»[281].
«Глубинная самобытность России и ее духа скоординируется с движением мировой цивилизации, с ее изменением в сторону от этой бездушной цивилизации голого чистогана и бессмысленного материализма, что как раз и соответствует русскому духу и традиции»[282].
«Видите эти ряды одинаковых громадных зданий в центре города? Это фактически кладбище замороженных. Они лежат там рядками в своих отсеках. Им прислуживают. Их много. Они все в своих прозрачных гробах, расположены в зависимости от их доходов, от суммы их денег. Даже гробы правителей этой страны расположили ниже, чем тех, кто богаче их. Власть чистогана у них абсолютна, даже если это касается трупов»[283].
«Души человеческие, отравленные смрадом, лицемерием, лживостью, финансовым фашизмом и его кровавыми войнами, духовным идиотизмом этой материалистической цивилизации голого чистогана <…> рекой сливаются в безысходные слои низших, адовых миров»[284].
«Может тряхануть так, что эта глобальная цивилизация голого чистогана, финансового диктата и пищевого отравления рухнет, и это будет хорошо для всех, а для России особенно»[285].
– В богему! Хочу в богему! – высокопарно кричал писатель Мамлеев, глядя в окно, за которым бушевала метель.
После Москвы, а тем более Нью-Йорка тихая университетская Итака и вправду могла показаться тоскливой. В теплое время года она напоминала коллекцию кукольных домиков или декорации к очередному фильму, предназначенному для показа на восточной стороне Бродвея. Зимой же, как сейчас, проходил снежный буран – и городок оказался не просто отрезан от мира, а парализован, как респектабельный парализованный старик. Сильнее, чем сам городок, на нервы действовали только его обитатели: постоянно улыбающиеся студенты и их туповатые профессора – никогда нельзя было точно определить, улыбаются они потому, что на душе у них разливался малиновый звон, потому ли, что фальшиво выражали свое расположение, или потому, что где-то спрятался фотограф, которого видят все, кроме мистера Мамлеева. И все как на подбор – одно лицо. За исключением разве что той привлекательной клуши, что постоянно улыбалась, завидев его в библиотечном коридоре.
Городок парализовало. Бесполезно громыхала снегоуборочная техника на Трипхаммер-роуд, размахивали лопатами улыбчивые обитатели Итаки – на оказавшиеся в белом аду улицы вышел весь город, кроме Марии Мамлеевой и ее супруга, нараспев голосившего: «Богема! Хочу в богему!»
– Займись уже делом, пиши реалистический роман, – сказала Мария Александровна. – Пиши реалистический роман, чтобы его издали. Ты же сам видишь: американцы ничего не смыслят в духовной литературе, они не видят наших озарений. Напиши реалистический роман, чтобы его опубликовали сначала в газете или журнале, а потом в виде книги. Чтобы за труд твой дали два гонорара, как он того заслуживает.