Эдуард Лукоянов – Отец шатунов. Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после (страница 23)

Слушая одновременно злобные крики, тихий голос Игоря Ильича и убаюкивающий топот детских босоножек, я вспоминаю, о чем мы говорили все эти часы. Обрывки разговоров сами проносятся в голове – то совершенно безобидные, то смешные, то жутковатые: перед глазами маячит облик пьяного Головина, полное хохочущее лицо молодого Мамлеева, фотографии Пятницкой – сперва молодой и гламурной, потом – старой, тучной, с изменившимися до неузнаваемости чертами лица. Эти образы, как в старомодном фильме, наслаиваются друг на друга и на окружающую, тотально пугающую действительность, и я вижу дождевых червей. Но нет, это даже не черви, это глисты, пробравшиеся из кишечника в матку через свищи, которыми испещрены тела южинских девиц. По животу разливается острая тягучая боль, которая ползет жирным слизнем в грудь, в самое сердце, а затем поднимается в голову, в глаза, ослепленные белым диском над советской станцией метро.

– Извините, мне пора, – говорю я Игорю Ильичу.

Тот кивает и протягивает руку на прощание – видно, что Дудинский полностью осознаёт мой ужас и то, насколько он для меня непривычен.

Я чувствую, что в метро мне станет еще хуже, поэтому иду куда глаза глядят, чтобы вызвать такси. Стоило мне пройти несколько дворов, как солнце гаснет за неизвестно откуда взявшимися тучами. С неба на пыльную дорогу падают большие теплые капли, и мне становится значительно легче.

(Где-то через месяц.)

Нечто сломанное, что служит столом, заставлено пепельницами и бутылками, на стене – гиперреалистический портрет Сергея Пахомова в образе кровавого домового. На неопределенного рода мебели – то ли диване, то ли кровати, то ли диване-кровати, то ли попросту тахте – сидят уже подвыпившие, несмотря на довольно раннее время, гости, одни из которых почти приятные, другие откровенно отталкивающие, но в большинстве своем будто безликие, лишенные всяких свойств, кроме опьянения. Вообще-то они даже не подвыпили, а просто не протрезвели со вчерашнего дня.

К ним пристает художник Виктор Рибас – сомнамбула с неопределенным психиатрическим статусом. Он показывает свои фотографии, сделанные в темной комнате с использованием специальной лазерной машины, которая обстреливает лучами обнаженных моделей. На выходе получается что-то вроде фотореалистичной графики.

– Они думают, что я их в темноте не вижу, и раскрепощаются, – хихикает Рибас, показывая очередную голую женщину, которую он заманил в свою студию.

Мы в квартире, где обитает Гордей Петрик – совсем юный, почти несовершеннолетний, но уже пьющий наравне с учителем друг-поклонник Дудинского. Здесь сегодня пройдет читка новой пьесы Игоря Ильича, которая называется «Религия Это. Беседы о смысле жизни перед и после конца света в трех действиях».

Дудинский бродит между комнатой с тахтой, где ему приготовили стул с лампой, и кухней, на которой он припивает виски с коньяком. «Ну что? Когда уже начинаем?» – каждые пять минут спрашивает Игорь Ильич, нервничая, будто близится какое-то поистине важное событие. Гордей, худой, будто из него высосали всю жизнь вместе с мясом и жиром, осовевший, взъерошенный, почти взмыленный, объясняет, что все ждут Пахома, он должен прийти с минуты на минуту, но почему-то задерживается.

– Ждем еще десять минут и начинаем, – капризничает Дудинский.

Все это время не утихает какая-то советская эстрада. Поскольку дверь в квартиру открыта нараспашку, ее слушает весь подъезд – во всяком случае, я заслышал это пение еще на первом этаже. Наконец в открытую дверь вваливается Пахом – в руке трость-костыль, на ногах громадные сандалии, туловище и ноги его укрывает что-то вроде тонкой льняной пижамы. «Здравствуйте, я уебище сраное», – объявляет артист, после чего начинает торопливо материться, гримасничать, ничуть не гримасничая, и рассказывать о том, как его только что чуть не сбил насмерть велосипедист, на которого Пахом в качестве возмездия наложил проклятье, помахав тростью-костылем и произнеся необходимые в таких случаях колдовские слова.

– Но вообще гораздо приятнее убивать людей просто голыми руками, – заключает он и смотрит мне прямо в глаза, чтобы тут же добавить не требующий ответа вопрос: – Ты ведь голыми руками ебешься? Вот и убивать надо голыми руками.

Удовлетворившись этой сентенцией, он плюхается на тахту и готовится внимать чтению новой пьесы Дудинского. Тот взгромоздился на стул-табурет, потребовал высокий стакан воды, дежурно покапризничал, попросив соблюдать абсолютную тишину, и монотонно захрипел:

– Религия Это. Беседы о смысле жизни перед и после конца света в трех действиях. Действующие лица: Он, Она, Оно, Это. Действие первое[132].

ОН. Почему люди творческие делают не то, чего от них ждут, а что-то такое, что вообще никому не нужно. Видно, что им скучно, противно, но они набрали инерцию и не могут остановиться.

ОНА. Они убеждают себя, что еще не умерли. По принципу если человек оставляет следы – даже в виде экскрементов, он остается в истории.

ОНО. Искусство нужно для того, чтобы было где тусоваться. Представьте себе, что нет никаких вернисажей и презентаций. Куда прикажете идти, чтобы пообщаться с прогрессивно мыслящей публикой?

ЭТО. Согласитесь, что распивать спиртные напитки куда приятнее среди картин, скульптур и объектов, чем среди голых стен.

ОНО. Ты как всегда в своем репертуаре. Тебя волнует только собственный комфорт. Тебе лишь бы было где зависнуть и кайфовать, а качество и прорывы для тебя давно не имеют значения.

ОНА. Это деградирует в унисон со всем мирозданием. А что ему остается? Вместо того чтобы вдохновлять художников на высокий полет, оно напивается и идет на поводу у дремучих самоутверждающихся бездарностей.

ОН. У Это просто нет стимула в виде конкурентов. Он такой единственный. Мы его придумали, истратили на его создание всю свою фантазию и воображение, потом постепенно поверили в его вездесущность, и в результате он раздулся, зазнался и решил, что может положить на нас с прибором.

ЭТО. Не будьте так строги ко мне. Ведь если я вселяюсь в чью-то музыку, картину или текст, они мгновенно обретают статус шедевра.

………………..

ОНО. Печально, что люди деградировали настолько, что им уже никогда не подняться до уровня животных. А значит, не спастись. Потому что для животных конца света не будет.

ЭТО. В ад пойдут только те животные, которые перешли на службу людям и стали жить с ними под одной крышей. Высшие силы расценивают их выбор как предательство своей сущности. Все равно что ангел решил пресуществиться в гастарбайтера.

ОНА. Люди думают, что если им удалось избежать опасности, то они победили. На самом деле, как только что-то появляется, оно уже приговорено. Вот, допустим, плод. Внутри него рано или поздно заводится червяк. Он съедает некоторую часть мякоти. Вы хотите убить червяка, извлекаете его с помощью того же ножа. И тем самым уничтожаете плод. Так что приговор можно отсрочить, но отменить его невозможно.

К этому моменту слушатели разделились на тех, кто все понимает, и на тех, кто не понимает ровным счетом ничего из того, что хрипит Дудинский. С ужасом я осознал, что отношусь ко вторым, в то время как первые внимательно слушали и даже умудрялись смеяться в местах, которые, видимо, должны были смешить. Я же чувствовал, как голова моя стремительно пустеет и чья-то невидимая рука набивает ее медицинской ватой или скомканным экземпляром газеты «Известия». Стараясь не производить звуков, я стал наливать себе вино – стакан за стаканом, чтобы тут же этот стакан опрокидывать и наливать новый. Удовольствия от этого я не получал никакого, даже не чувствовал винный вкус, но мне показалось, будто самое разумное, что можно делать в ситуации, в которой я очутился, – пить, чтобы протрезветь, чтобы вытащить из головы этот ватный шар, вложенный чтением Дудинского. Он же все не прекращал, продолжая размеренно хрипеть.

Игорь Ильич так увлекся собственным произведением, что не заметил, как задевает ногой провод от освещавшей его белой лампы. Она зловеще наклонялась, обещая в любую секунду обрушиться на гипсовую голову чтеца. К моему удивлению, никто не замечал этого обстоятельства, и вполне возможно, что если кто-то все-таки замечал, то втайне надеялся, что это происшествие случится, привнеся в эрзац южинских вечеров необходимый элемент кровожадной мистики.

Через полчаса слушатели все же начали перешептываться о чем-то своем. Игорь Ильич возмущается, совершенно недовольный гостями, но сипит своим ртом дальше:

– Она. Если зайти в интернет, то можно обнаружить некие контуры и очертания прошлого и настоящего, которые не имеют никакого значения. Народ смирился со своей участью, но делает вид, что ему чего-то не хватает. – Дудинский прервался: – Если вам неинтересно, я вас мучить не буду. Если кому надо, я пришлю текст, сами почитаете.

– Читай-читай, – сказал музыкант Вороновский. – Читай.

– Читай, – подтвердил Сергей Пахомов.

Уговоры, надо заметить, подействовали.

ОНА. С человечеством вообще давно пора завязывать. Мы еще поздно подключились к сворачиванию проекта. Надо было тогда, когда фаворский свет впервые получили с помощью электричества.

ЭТО. Способ избежать смерти простой. Когда она за кем-то приходит, нужно начать рассказывать ей о своих творческих планах. Постарайтесь доказать ей свою гениальность и незаменимость. Объясните, что если вы что-то не сделаете, то вообще настанет конец всему и вся. И чем убедительнее окажутся ваши доводы, тем выше шансы на отсрочку приговора. И так может повторяться сколько угодно раз. Смерть – особа понимающая и гуманная. Она ни за что не решится помешать талантливому человеку завершить начатое. Но увы – для сегодняшнего поколения отважиться на такой диалог не под силу.