Эдуард Лукоянов – Отец шатунов. Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после (страница 22)

Судя по всему, лакуны в памяти Дудинского заполнили некоторые эпизоды из «Московского гамбита», законченного уже во французской эмиграции и носящего явный отпечаток ностальгии по России и разочарования в западном мире (по крайней мере, в его американской версии). В этом романе Мамлеев, например, так задним числом переосмысляет собственные мотивы отъезда:

– Хорошо, предположим, – и дядя полез вилкой за селедкой. – Что же ты думаешь делать со своими рассказами? Как можно быть писателем и не опубликовать ни одного слова? И так до конца жизни?! Может быть, ты хочешь сунуться со своими рассказами за границу? Передать их туда, чтоб там напечатали?

– Да, но дело вот в чем. – Муромцев даже слегка побледнел. – Мое творчество – вне политики. Это – свободное, незавербованное, независимое искусство. Такой и была всегда настоящая великая литература. Но многие говорят, что на Западе, а больше всего в Америке, тоже господствует политика и коммерция, особенно последняя. Но если это так, то… политики у меня нет, а коммерческий подход к искусству не лучше, он попросту снимает вопрос об искусстве вообще. <…>

– Отлично! – радостно закричал дядя. – <…> Предположим, – продолжал он, – там, за границей, скажем, в Америке, тебя случайно напечатают. Но поверь мне, вряд ли тебя будут продвигать, а без поддержки твои вещи окажутся в пустоте. На настоящее искусство теперь наплевать… И ничего тебе такая публикация не даст, если не считать всяких неприятностей. Сам задумаешь выбраться туда – трудно тебе будет пробиться…[123]

– Дальше началось триумфальное возвращение, – перескакивает Дудинский почти через двадцать лет жизни Мамлеева, в которых не было Дудинского. – Я начал всех обзванивать и спрашивать, есть ли у кого-нибудь большая квартира, в которой мы все могли бы встретиться с Мамлеевым. Советской власти тогда уже по факту не было, но официальную встречу еще проводить не стоило. В итоге нашли квартиру, в которой никто не жил. Я всех обзвонил, пригласил, фотографов нагнал. И он явился на готовое. Весь Южинский в сборе: вот Джемаль, вот Дугов, который все трепетно мечтал встретиться с Мамлеевым и наконец, блядь, встретился.

Письмо Юрия Мамлеева на имя мэра Москвы Гавриила Попова от 24 сентября 1991 года:

Уважаемый Гавриил Харитонович!

К Вам обращается русский писатель, член Международного Пен-клуба Мамлеев Юрий Витальевич. В 1974 году мы вместе с женой Мамлеевой Ф. Ш.[124] были вынуждены покинуть Родину. Восемь лет прожили в США, сейчас живем в Париже. С началом демократических процессов в СССР все наши помыслы и чаяния были обращены к Родине, и как только представилась возможность, мы приехали в Москву.

За границей мои произведения переведены на многие европейские языки. С 1990 года я стал публиковаться в газетах и журналах СССР, выступать по телевидению. В Москве изданы две моих книги (одну из них, с предисловием писателя Юрия Нагибина, преподношу вам[125]), готовится к печати еще пять книг прозы и философии. Я являюсь главным редактором готовящегося к изданию нового свободного московского журнала «Универсум», выход первого номера которого ожидается в ближайшее время[126]. Работа эта требует постоянного нахождения в Москве.

За годы пребывания за границей я понял, что русский писатель должен жить на Родине, в стихии родного языка и родной психологии. Вот почему мы с женой подали документы на возвращение гражданства. Оформление документов в стадии завершения.

Уезжая в эмиграцию из Москвы, я и моя жена отдали государству свои квартиры. Сейчас же нам в Москве жить негде. Никаких средств для покупки квартиры за валюту мы не скопили.

Уважаемый Гавриил Харитонович!

Учитывая вышеизложенное, мы решили обратиться к Вам с настоятельной просьбой о возможности предоставления нам жилой площади в Москве (государственной или кооперативной).

– Головин, Жигалкин, Серебров, Провоторов, – перечисляет Дудинский. – Я не могу представить себе Южинский без кого-то из них. Южинский к тому времени переместился к Жигалкину на дачу на Клязьме. Там Женя Головин устраивал оргии, и это был уже абсолютный алкогольный угар с божественными откровениями. Мы там все посвящение проходили: ссали в миски, ели окрошку на моче, кровавый пиздец творился. А Мамлеев приехал совершенно другим человеком. Я все думал, что же с ним случилось. И Дугов верно сказал: «Он потерял жало». Он раньше жалил и впрыскивал, а теперь сидит, а жала нет. Cтал диким патриотом, начал заигрывать с властями, квартиру получил на Мичуринском. Во-первых, он перестал пить. Алкоголь играл огромную роль на Южинском, на Южинском представить непьющего человека было невозможно. Мне до сих пор трудно говорить с людьми трезвым.

(В подтверждение своих слов Игорь Ильич делает еще один большой глоток, от которого в моем животе пробуждается тревожная резь. Удивительное дело: пьет он, а внутренности сводит у меня. От нахлынувших мыслей псевдомистического свойства у меня еще и пот выступает на лбу.)

– Ну и потом – что за романы он начал выпускать? – сокрушается Дудинский, которого уже хочется панибратски звать просто Дудой. – Нам казалось, что он не превзошел «Шатуны», а только тиражировал старые идеи. Придумал «Россию потустороннюю», получил премию[127].

– Джемаль жалуется, что Мария Александровна сократила «Шатунов» чуть ли не на четверть[128]. Можете подтвердить или опровергнуть?

– Это все сам Мамлеев убрал, – хлюпает пивными губами Дуда. – Я не думаю, что тут был какой-то коварный умысел, просто хотел как лучше. Это ерунда, что что-то там изъято. Я даже как-то поспорил в Париже с Толстым[129], который вообще раннего Мамлеева не читал. Мы с ним сидим, и я говорю: «А вот помнишь, как у Мамлеева написано? „Она щекотала себе матку хвостом, выросшим из-под земли“»[130]. Он говорит: «Это у Мамлеева написано?» Я говорю: «Да, в рассказе „Титаны“». Толстый говорит: «Этого не может быть, Маша это вычеркнула бы». Я говорю: «Да вот книга, читай». Он: «Во дает Мамлеев, какие образы!» А это типично южинский образ. Лорик вечно культивировала щекотание матки, это ее идея. Но вообще, это все единое целое представляло для меня, я не знал, где заканчивается Головин и начинается Мамлеев или Джемаль. Это было единое многоликое существо, которое я не могу представить без каких-то людей. Мы все время что-то придумывали, фантазировали. Об этом даже у Игоря Холина в дневниках есть. Уже не помню, что я ему рассказал.

Из дневника Игоря Холина, запись от 12 июля 1970 года:

Вот история, которую рассказал Дудочка – так ласкательно называют Игоря Дудинского, а ему, в свою очередь, рассказал Мамлеич, а тому рассказал Дарюша (Дарий Джемаль) и Леночка, конечно же. «После того как при Хрущеве поднялась цена на мясо, в одном доме, в Москве, разумеется, – о ней, о матушке, речь – рабочие убили и (с целью протеста) съели одну женщину, которая была проститутка <…>». Ну и история! Только у них, у Дарюши и у Леночки, могли такую историю сочинить[131].

– Понимаешь, с «Шатунами» такая штука. Вот пишут, что это документальная вещь… Да, это документ Южинского, но с привнесенными персонажами из его рассказов. Он же кого описывал? Троих: Женю Головина, себя и Лорика – остальных он не признавал. Лорик там сначала появляется в образе Анны Барской, а потом, в «Московском гамбите», в виде Кати Корниловой. А «Гамбит» – это уже чисто документальная вещь. Ее же никто печатать не хотел, там же нет дичи и экшена «Шатунов», одни какие-то разговоры и споры.

– Очень недооцененная, по-моему, вещь, – метко замечаю я. – Психику вскрывает, что называется, на тоненького.

– Да, да, конечно! Он все переживал, что никто ничего не читает после «Шатунов», а ведь «Гамбит» – это тоже настоящий уровень, запредельный.

На этом наш разговор прерывается: Дудинский все это время поглядывал на часы, теперь ему нужно забрать дочь из детсада.

София – ласковая красивая девочка с черными волосами и, кажется, такими же черными большими глазами. Она улыбается, непрестанно прыгает, как и положено ребенку ее лет, требует кормить голубей и очень хорошо изображает мяуканье. «Через две недели день рождения, котенка просит», – поясняет ее семидесятичетырехлетний на данный момент отец.

Мы сидим под палящим солнцем на скамейке у метро. Игорь Ильич щедро советует мне, что посмотреть и почитать, я слушаю, время от времени записываю и смотрю по сторонам. София накрошила хлеба, слетелась огромная стая чрезвычайно безобразных голубей. Тут же явилась какая-то дворничиха и подняла крик, что птицы ей здесь все засирают. Кричит она на какую-то случайную прохожую с какой-то булкой в руках, та, естественно, ничего не понимает и кричит в ответ, пока София, не осознавая себя виновницей происходящего, подбегает к отцу за новой порцией хлеба.

На скамейке напротив еще интереснее. Сидевшая на ней относительно чинная пара вдруг преобразилась в совершенно опустившихся алкоголиков мужского и женского пола. Существо мужского пола сняло футболку и подставило солнцу и без того обожженную красную кожу; его груди свисают двумя шматами сала, увенчанными бесформенными коричневыми сосками. Его спутница тоже закричала, как дворничиха, и теперь они кричат все вместе, но слов их не различить.