Эдуард Лукоянов – Отец шатунов. Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после (страница 20)

– Уймитесь!.. А ну, тишина!.. Кто пикнет, вырву язык!.. Папочка к чтению приступает!.. – Этот визгливый крик издала молодая круглолицая женщина с белой, бурно дышащей шеей, рыжими глазами неистовой кошки, с пуком волос, который мотался у нее на затылке, когда она бросалась во все стороны, цапая когтями соседей, заставляя их замолчать. Ее называли «Дщерь», ибо она почитала себя духовной дочерью инфернального писателя Малеева, «Учителя Тьмы», кочующего по московским богемным домам.

Толпа гостей расступилась, и на середину комнаты вынесли огромное старое кресло с продавленным седалищем, высокой готической спинкой, напоминавшее трон средневекового короля. В это кресло удобно уселся толстеньким упитанным задом улыбчивый человечек в поношенном пиджаке и нечистой рубашке, ласково озирая обступивших гостей. В его руках оказалась школьная тетрадка, исписанная каллиграфическим почерком.

Розовые губки Малеева шевелились, словно толстенькие, поедающие лист гусеницы. Глазки хитро и медоточиво блестели, с удовольствием оглядывая почитателей, как если бы те были пищей.

– Папочка, начинай читать свою восхитительную гадость, свою светоносную мерзость!.. Поведи нас за собой в адову бездну! – восторженно воскликнула Дщерь, обнимая Малеева худой рукой с голубыми загнутыми когтями, жадно и мокро целуя в шевелящиеся губы. Тот легонько пнул назойливую ведьму. Та с урчанием, изгибая бедра, отскочила, потирая ушибленную ногу. Встала рядом с Коробейниковым, и тот почувствовал исходящий от нее мускусный звериный запах.

Рассказ Дудинского прерывают звуки суеты из смежной комнаты. Открывается дверь, за ней видна беспокойная супруга Игоря Ильича – кажется, Екатерина[106], почти молодой врач-эндокринолог со смуглой кожей взволнованного лица. На ней сине-фиолетовая форма медика.

– Добрый день, – не говорю, а почему-то цежу я сквозь зубы.

– Здравствуйте, – не отвечает, а вздыхает Екатерина, безразличная к моему присутствию.

Что-то сказав мужу, она уходит и запирает за собой стальную входную дверь.

Дудинский ловко достает откуда-то двухлитровую пластиковую бутылку пива и наливает в огромную керамическую кружку-миску, больше бы подошедшую для хлопьев с молоком – наверняка, пока жена рядом, она и служит посудой для завтраков маленькой Софии. Он делает несколько больших глотков и добавляет что-то в рисунок на лежащем перед ним листочке бумаги. Я же пока замечу: история, рассказанная Игорем Ильичом, может показаться читателю, скажем так, экстатической и, быть может, подверженной влиянию времени. Однако это лишь кажется. На самом деле рассказ Дудинского вполне типический, и он совсем не одинок в своем восприятии.

Так, например, о своей первой встрече с Мамлеевым вспоминал Илья Бокштейн: «День знакомства с Мамлеевым я считаю днем моего рождения как homo sapiens’a. Моя духовная биография началась с этого дня. Сразу стали понятны искусство, литература – все»[107]. Или вот, даже пугающая своим сходством с воспоминаниями Дудинского история от Гейдара Джемаля:

Это были потрясающие рассказы, потрясающая проза, потрясающее исполнение. Я даже не знал, с чем это можно сравнить. <…> Так я оказался в знаменитом сакральном месте, известном теперь как «Южинский». <…> Там я остался недели на полторы, позвонил домой, чтобы не беспокоились, а на работу уже не появился[108].

– Тогда Москва была небольшая, все друг друга знали, – добавляет Дудинский. – И если ты зажигал свечку, о чем-то объявлял, тут же на тебя летели. И на нее полетели какие-то совершенно оголтелые девки, абсолютно отвязные. Но отвязные не просто ради отвязности. Они хотели узнать, что будет на том свете. Специфика и прелесть Южинского была в его совершенно адской свободе, физической, нравственной и эстетической, что называется, «жажда иного берега его свела с ума»[109]. И Лорик Пятницкая, ранняя муза Мамлеева и половины московской богемы (клитор у нее был как член, вот такой – сантиметров десять!), и вот Лорик этим девушкам говорит: «Я выдвигаю вам лозунг – „Отсоси у бомжа!“ Вы должны принести эту сакральную жертву, отдать себя, унизиться, чтобы войти в Царство небесное». Такие вот совершенно адские были вещи. Но, понимаешь, тут есть один важный момент. Я застал Южинский, когда в нем уже было царство девок, вовсю все трахались, влюблялись, но ничего такого не было из того, про что ходят легенды .

Слово Александру Проханову:

Вот эти мамлеевские «радения» – в них существовал один нерв, одна болезненная синусоида все время у них пульсировала. Поскольку все они были вне закона (все они были безработные, все они были лоботрясы, все они нигде не работали, они не хотели служить системе – а тогда за тунеядство можно было угодить в тюрьму), все они так или иначе получали справки в психиатрических лечебницах, что они, дескать, психически ненормальные, что они на учете и поэтому не подлежат трудоустройству. И поэтому сама атмосфера была несколько шизофреничная: они играли в шизофреников – и заигрывались. Вот эта атмосфера камланий и безумств носила характер постоянно действующего обучения шизофрении. Там была водка, там было безумие, там было чтение мамлеевских рассказов инфернальных – про каких-то чудовищ, про каких-то извращенцев, населявших кварталы пятиэтажек, живших как бы среди нас. Это были мистические эзотерические рассказы, которые бросали вызов существующим нормативам советским. Это был такой эзотерический вызов всему советскому. И совершались поразительные дела – очень часто непристойные, как правило – веселые[110].

А вот что пишет по этому поводу журналист Алексей Челноков:

На Южинском у Мамлеева собиралась московская богема, но не та, которую принято называть «золотой», составленной из элиты артистического мира, а «чернушно-подпольная». Здесь не знали предела ничему: ни портвейну, ни наркотикам, ни сексу. Самые безумные выходки только приветствовались, ибо считались кратчайшим путем «заглянуть за черту».

<…>

Подобные выходки только на первый взгляд казались безумием белогорячечников. Нет, то были и стиль жизни, и, если хотите, идеология южинской богемы. «Человек, не побывавший в психушке, – неполноценный человек» – один из ее девизов. Мамлеева называли Главным Психиатром богемы. Он со знанием дела расставлял ловушки душам своих приятелей, провоцировал их на безумные поступки, внимательно, как под микроскопом, разглядывал и затем садился писать рассказы[111].

– Это были всего лишь разговоры, пусть и полные извращений, – уверяет Дудинский. – Например, сидели и обсуждали, что будет, если в матку засунуть дождевых червей. Предполагали, что они будут там копошиться и ты достигнешь вечного оргазма. Но оргазм воспринимали не на физиологическом уровне, а как вход в Царство небесное. Не думаю, что сейчас молодежь это поняла бы. Тогда мы считали, что любовь – это вход в потустороннее. Это было настолько чисто, стерильно, безо всякой пошлости. И вот такой человек, Мамлеев, абсолютно святой, говорит об извращениях, и он верит, что это часть святости. Все это было под колпаком святости, романтики. Секс воспринимали не как порок, а как счастье. С оттепелью люди накинулись друг на друга. В других салонах люди просто трахались и слушали Окуджаву. На Южинском все это культивировали, усиливали в миллион раз духовными способами. Причем это не имело никакого отношения к нью-эйджу, тантрическому сексу, вообще ненавидели это все. Там были люди совершенно стихийные, посвященные, которые не шли к каким-то аферистам-гуру. Южинский дал закваску, в которую ты входил и понимал, что для тебя этого нью-эйджа, какой-то йоги, блядь, не существует, ты уже в родной своей хтони сидишь, в астрале пребываешь.

Поразительно, что Игорь Ильич несет в себе весь этот мистико-половой бред уже более полувека и ни разу, насколько мне известно, не угодил в психушку. На закате оттепельной эпохи у советской власти, полагаю, были все основания применить к Дудинскому спецсредства карательной психиатрии. Хотя бы потому, что Игорь Ильич так описывает политические настроения и своего рода акции того времени:

– В либеральной Москве советскую власть ненавидели. Но как ее ненавидели на Южинском – это ни в сказке сказать, ни пером описать. Это было брезгливое отношение: какая за окном гадость, какое это все говно. Возникли две площадки для антисоветчины: Южинский и Маяковка. Маяковка – это широкие слои либеральной интеллигенции, там каша была полная. Заправляли этим Володя Буковский, Юрий Галансков. Они ругали советскую власть вслух, их сажали за это. Они орали у памятника: «Говно! Ленин – обезьяна! Всех коммунистов повесить!» Иногда и я расходился и говорил: «Коммунисты не умирают? Дайте мне, блядь, автомат – я покажу, как они не умирают». Это один экстаз был. А в Южинском был другой экстаз антисоветчины. На Маяковке кричали: «Даешь свободу!» А на Южинском этим брезговали. Они считали, что вести любые разговоры о советской власти – значит осквернять свой рот. Для них этого не существовало, для них имели значение только тот свет и их миры, по которым они путешествовали. Потом на Маяковской начали аресты: первым пошел Володя Осипов, потом взяли Илью Бокштейна – совершенно юродивого шизофреника посадили вместо того, чтобы в дурку отправить на три дня. А ему то ли пять, то ли семь лет дали за призывы[112].