Эдуард Лукоянов – Отец шатунов. Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после (страница 17)
III. На Южинском
Известный ныне кружок писателя Юрия Мамлеева в Южинском переулке включал безвестных ныне людей.
Все было готово, но пока никто не пришел. Мамлеев ходил туда-сюда между двумя молчащими и почти пустыми комнатами. Пыль и сор скрипели под его ботинками, из пола лезли какие-то щепочки. Подняв одну, он спрятал ее за губу, послюнявил, сплюнул. Прокрался в коридор, к «Вестям с того света», стенгазете Ковенацкого, посмотрел на давно выученные наизусть изгибы пухлого женского тела в чулках – голых женщин он почти всегда одевал в одни лишь высокие чулки, если, конечно, действие непристойной сценки происходило не в бане: в таких случаях женщины оказывались целиком голые и от полной своей обнаженности немыслимо растолстевшие, лоснящиеся.
Мамлеев схватил руками свой большой рыхлый живот, напоминающий коричневый овощ, помял его у основания, удовлетворенно чихнул и для разнообразия прочитал стихотворение, которым сопровождался портрет женского тела:
Хотя никто за ним не наблюдал, он сделал вид, будто смеется, но тут же переменился в лице, как будто разозлясь. Мамлееву хотелось пива, водки и вина, причем именно в этой последовательности и в равных количествах, а друзья и тому подобные гости все не шли, несмотря на то что уже смеркалось и даже советские соседи по бараку начинали подленько, тайком пьянствовать, уютно громыхая бутылками и стаканами. Естественно, без гитары или хотя бы патефона: всякая музыка в этом советском доме пользовалась неблагонадежной славой. Размышляя об этом, Мамлеев смотрел, как лучи солнца скользили по переулку и были не такими уж отвратительными, однако у хозяина двух комнат на душе было не весело и не печально, он скорее не мог определиться, чего теперь хочет сильнее: выпить побольше самых разных напитков или убить жильцов дома.
Чтобы хоть чем-то заняться, он принялся искать спиртное, хотя прекрасно знал, что ничего подобного в квартире его не осталось. Открыл помятый портфель, достал пустую бутылку от молока, но в ней не было ни капли, поэтому она тут же отправилась в угол к остальным опустошенным банкам и бутылкам. Отодвинул кресло, посмотрел, что за ним, однако за ним ничего не было, если не считать вездесущего сора и щепок, среди которых валялась старая монетка, настолько грязная, что невозможно было установить ее номинал.
Никто не шел в мамлеевскую квартиру, хотя все было готово: лежали аккуратной стопкой рассказы для чтения, всюду были художественно расставлены самодельные свечи из банок от кильки, в сумерках белели как бы нечаянно разбросанные собачьи, а также человеческие косточки, даже откуда-то взялась солидная, хотя и немного пожухлая луковица, получившая сразу два предназначения: во-первых, ее можно было съесть, а во-вторых, ею можно было дразнить грешниц.
Мамлеев потрогал луковицу, от нее отвалилось немного шелухи. Ее он растер вдруг вспотевшими пальцами, получился пахнущий луковой шелухой комочек. Мамлеев положил этот комочек себе глубоко в ноздрю и пошел к зеркалу полюбоваться собой. Оттепельная шевелюра его липким волосатым комом обволакивала бесформенное лицо, отдаленно напоминающее кожаный круг, рядом с маленьким заплывшим глазом маленькой бурой сосулькой свисала бородавка. Залюбовавшись, он начал проваливаться в зеркало, одновременно проваливаясь внутрь себя, опускаясь в бездну, которая, как ему показалось, была сокрыта в нем, Мамлееве Юрии Витальевиче 1931 года рождения. Бездна эта, подобная вселенной, была надежно спрятана за непроницаемой спиной человеческого сала, мяса и кожи, обвивавших, словно тяжелая ткань, костяной сундук скелета и позвоночника. Лицо его обмякло, он прижался большим шарообразным животом и цилиндрическими ляжками к зеркалу, из которого на него смотрел уже не человек из плоти и крови, а сам свет – даже не солнечный, а какой-то божественный.
Эротико-философские фантазии Мамлеева прервал звонок, за которым последовал еще один, затем еще один, и еще, и еще, и еще, и еще – всего шесть. Это к нему. Мамлеев побежал через длинный общий коридор к двери. По пути он споткнулся об одну особенную половицу, которую называл Кошкой, послушал, как она воображаемо зашипела в ответ на спотыкание его ноги, и засеменил далее к двери, которую тут же открыл, бесновато перекрестив круглое брюхо – снизу вверх и слева направо.
На пороге стоял красногубый молодой человек, похожий на прейскурант парикмахерской. На не очень красивом и весело-угрюмом лице его топорщились чрезвычайно развратные губы, голова его была кое-как острижена, глаза смотрели тщательно выпестованной смесью коричневой бессмысленности и глубокомыслия. От него пахло портвейном и мадерой, в руках он держал что-то вроде мешка, в котором округло лежало пойло. Человек-прейскурант даже не сказал, а буркнул:
– Здравствуйте.
Тихо звякнули бутылки в мешке. В Мамлееве закралось смутное и радостное подозрение, что там было не только стекло, а и что-то жестяное, содержащее в себе куски рыбьего мяса, хрящей и овощной жижи.
– Ах, Игорь Ильич! – Мамлеев притворно хлопнул в пухлые ладоши, несмотря на их с молодым человеком пятнадцатилетнюю разницу в возрасте. – Игорь Ильич, дядюшка мой милый!
И они обнялись, как два полоумных вурдалака.
Игорь Дудинский: триумф торжества
Тебе предстоит узнать, как жили мы, старые волки, в шестидесятые, с чего мы начинали свое посвящение и свой трагический путь. В этой связи обрати внимание, что Ты читаешь роман документальный, в котором не придумано ни одного эпизода, ни одного действующего лица.
Писателя, поэта, журналиста, драматурга, художника, коллекционера, искусствоведа, культуртрегера и арт-критика Игоря Дудинского в прессе называли «последним живым из Южинского», имея в виду «классический» период мамлеевского кружка. На самом деле этим титулом его наградили преждевременно – иногда он осторожно напоминал, что еще вполне себе жив Сергей Гражданкин. Но поскольку имя Гражданкина мало кому о чем-то говорит, а публицистика требует штампов, Дудинский так и остался последним из южинских.
Родился Игорь Ильич спустя два года после завершения Великой Отечественной войны. Классово принадлежал к партийной номенклатуре – его отец, Илья Владимирович Дудинский, был экономистом и членом КПСС, писал книги с исчерпывающими заглавиями: «Мировая система социализма и закономерности ее развития» (1961), «Рост экономического могущества мировой системы социализма» (1963), «Закономерности развития мировой системы социализма» (1968), «Ленин и развитие социалистического содружества» (1969). Факт этот примечателен потому, что отцом Ильи Владимировича и, соответственно, дедушкой Игоря Ильича был Владимир Николаевич Дудинский – участник Белого движения, последний глава Томской губернии, после Гражданской войны бежавший во Францию, а затем совершивший déménagement на Балканы.
Игорь Ильич пошел скорее в дедушку. Неприятие социалистического строя, несмотря на все блага, которые тот дал его семье, довело его до того, что он даже не доучился в советской школе. Бросив ее после семи классов, он посвятил себя богемной жизни, участвовал в диссидентском движении, кое-как получил аттестат зрелости и поступил на журфак МГУ, где ему до поры до времени удавалось совмещать разгульный образ жизни с учебой. Закончилось это все, впрочем, не лучшим образом – ссылкой в Магадан, где молодой Дудинский два года проработал в Областном комитете по телевидению и радиовещанию. На память о ссылке в архиве Игоря Ильича сохранились несколько писем от Мамлеева, и по ним можно приблизительно судить об их тогдашних отношениях, которые, очевидно, не были равноправными: в интонациях Юрия Витальевича чувствуется превосходство старшего над младшим, чего последний и не думал оспаривать, и это напоминает скорее снисходительную дружбу, которую иной учитель дарит особенно усердному ученику: